Осень 1986 года, окрестности Ульяновска, бывший артиллерийский полигон «Редут-44» времен Великой Отечественной
В разгар перестройки, когда одни тайны начинали всплывать, другие засекречивали с удвоенной силой. На закрытой территории заброшенного артиллерийского полигона «Редут-44», в лесу под Ульяновском, местные подростки из соседнего посёлка стали замечать странности. Сначала это были слухи о «светящихся детях», бегущих среди деревьев в сумерках. Потом – находки: на опушке, где в 1942 году шли ожесточённые учения, стали появляться детские игрушки. Не современные, а довоенные: оловянные солдатики, деревянные кубики с выцветшими буквами, тряпичные куклы. Они были чистыми, будто только что вынутыми из сундука, и всегда располагались в странном, геометрически правильном порядке – по кругу или в виде лабиринта. Самое жуткое – эти игрушки невозможно было взять. Рука проходила сквозь них, как сквозь мираж, но при этом они отбрасывали чёткую тень и их можно было сфотографировать. Попытки дотронуться вызывали у людей приступы тошноты и головной боли, а на плёнке фотоаппаратов, кроме самого предмета, часто проявлялись размытые силуэты детей.
Слухи дошли до местного отделения КГБ. И неспроста. В архивах нашлась папка по «Редуту-44» за 1942 год. Согласно отрывочным данным, в разгар формирования резервных частей для Сталинграда, здесь, на спецполигоне, испытывали не только новые орудия. По личному распоряжению из Москвы, сюда была доставлена группа из 25 детей-сирот в возрасте от 7 до 12 лет из блокадного Ленинграда и прифронтовых областей. Официально – для оздоровления и эвакуации вглубь страны. Неофициально, по намёкам в документах, с ними должен был работать некий профессор Вейс (возможно, немецкий эмигрант или пленный), занимавшийся «экспериментами по групповой психофизической адаптации к экстремальным условиям». Суть экспериментов была покрыта мраком, но известно, что через три месяца все дети, профессор и несколько офицеров-кураторов пропали без вести во время ночных учений. Официальная версия гласила о несчастном случае – сбросе авиабомбы по ошибке. Место было засыпано известью и забыто. Но теперь, спустя 44 года, «дети» – или что-то, их напоминающее – стали проявляться.
Для расследования из Москвы прибыла спецгруппа КГБ под кодовым названием «Молчание» в составе: руководитель, подполковник Виктор Таманцев; парапсихолог из закрытого НИИ Анна Лесникова; физик-акустик Григорий Фомин; и врач-психиатр Аркадий Вольский. Их задача – определить природу феномена, его опасность и, по возможности, ликвидировать.
Первая фаза: Наблюдение и контакт
Группа разбила лагерь на окраине аномальной зоны. Приборы сразу зафиксировали странности. В определённых точках леса (часто на местах старых окопов или блиндажей) фиксировались зоны пониженной температуры (до -10°С при окружающих +5°С), скачки электромагнитного фона и, самое главное, слабые акустические аномалии. Записи на сверхчувствительные микрофоны улавливали не голоса, а отдалённый, будто из-под земли, детский смех, плач и звуки, похожие на чтение хором старого стишка. Анализ спектрограммы показал, что звук имел странную структуру – он был «зациклен» на коротком отрезке и не имел естественных для живого горла обертонов. Это была запись. Или эхо.
Анна Лесникова, используя методы сенситивного обследования, первой установила контакт. В состоянии контролируемого транса она описала не видения, а ощущения: сильный холод, чувство голода, но не физического, а «информационного» – тоски по чему-то утраченному, по теплу, по словам, по будущему, которое украли. И чувство коллективного присутствия. Не 25 отдельных сознаний, а одного, но состоящего из множества частей, спутанных в единый клубок детской боли, страха и незавершённости. «Они не понимают, что умерли, – сказала она, придя в себя. – Они застряли в моменте. В том самом моменте, когда с ними что-то случилось. И они пытаются… доиграть. Дожить тот момент до конца. Но у них нет сценария. Поэтому они повторяют его обрывки снова и снова».
Вторая фаза: «Игрушечный лабиринт» и проявление
Фомин, расставив датчики, выявил закономерность. Аномальные зоны образовывали на местности огромный, почти правильный круг диаметром около 400 метров. В его центре, на месте старого командного блиндажа, активность была максимальной. Было решено провести ночное наблюдение в эпицентре. Они установили аппаратуру и камеры с плёнкой, чувствительной к УФ- и ИК-спектру. То, что зафиксировали приборы и что увидели они сами после полуночи, не оставляло сомнений.
Сначала в воздухе, на уровне роста ребёнка, начали материализовываться те самые фантомные игрушки. Они складывались сами собой, будто невидимыми руками, в сложную структуру – лабиринт на земле. Затем в разных точках леса проступили светящиеся силуэты. Низкорослые, размытые, будто составленные из тумана и холодного свечения. Они не ходили, а появлялись и исчезали в разных точках, всегда внутри аномального круга. Акустические датчики зафиксировали пик активности: тот самый хор, теперь различимо читающий считалочку: «Раз, два, три, четыре, пять, мы идём искать опять… Не найти и не поймать, будем вечно здесь играть…»
Но кульминацией стала попытка одного из силуэтов приблизиться к Таманцеву. Силуэт остановился в метре от него. И хотя лица не было видно, Таманцев, опытный чекист, почувствовал на себе взгляд. Не детский. Древний, полный бездонной тоски и тихого, холодного упрёка. И в его сознании, как удар, возникло единственное слово, понятное без перевода: «ПОЧЕМУ?». Это был не вопрос. Это был обвинительный приговор, вынесенный всему миру взрослых, войне, жестокости и забвению. Таманцев, человек стальной воли, отступил на шаг. Врач Вольский позже зафиксировал у него резкий скачок давления и признаки сильнейшего психологического шока.
Третья фаза: Раскопки и обнаружение истины
Стало ясно, что феномен привязан к физическому месту. Получив санкцию, группа организовала осторожные раскопки в центре зоны, на месте блиндажа. На глубине трёх метров бульдозер наткнулся не на останки, а на… капсулу. Бетонный бункер, явно построенный не для командного пункта. Внутри, в полной темноте и холоде, они обнаружили жуткую картину. Бункер был пуст, если не считать 25 маленьких, аккуратно сложенных комплектов детской одежды (полное обмундирование образца 1942 года) и нескольких десятков пустых аптечек. Ни тел, ни костей. На стене, выцарапанное гвоздём, было слово: «ВЕЙС=ДЬЯВОЛ». А в центре комнаты стоял странный аппарат, похожий на огромный мозговой шлем с множеством проводов, подключённых к ржавеющей электростанции. Рядом лежали журналы. Из записей профессора Вейса, составленных на смеси немецкого и русского, следовало чудовищное.
Эксперимент назывался «Проект „Персефона“». Вейс, опираясь на оккультные теории и ранние работы по психотронному воздействию, верил, что коллективная психика детей, доведённая до крайнего стресса (голод, холод, страх от имитации бомбёжек на полигоне), а затем «замороженная» в момент пикового выброса эмоций с помощью гипноза и этого аппарата, может создать стабильное «психоэнергетическое поле». Это поле, по его мнению, могло бы служить идеальной «живой мишенью» для тренировки солдат или даже «психическим щитом». В ночь «несчастного случая» он провёл решающий опыт. Что именно произошло – не ясно. Но запись обрывается на фразе: «Барьеры сознания рухнули. Они не просто связались. Они… слились. Единый разум в агонии. Он вырывается за пределы… аппарат не выдерживает…» Видимо, в момент «слияния» произошёл мощнейший пси-выброс, который убил на месте и Вейса, и офицеров, а физические тела детей… исчезли. Их материя была, вероятно, диссоциирована колоссальной психической энергией. Но их сознание, сплавленное в единый, травмированный, вечно повторяющий момент гибели конгломерат, не рассеялось. Оно впечаталось в само место, в землю, в деревья, создав устойчивую фантомную экосистему – «Детей Старого Редута».
Четвёртая фаза: Неразрешимая дилемма и операция «Молчание»
Перед группой встал невыносимый вопрос: что делать? Уничтожить аномалию (например, мощным электромагнитным импульсом или даже взрывом) означало, по сути, совершить второе убийство этих детей, стереть и их призрачное, страдающее существование. Оставить – значит обречь местность на вечное проклятие, а возможно, и рисковать, что аномалия будет разрастаться, влияя на психику новых поколений жителей.
Анна Лесникова, глубоко потрясённая, настаивала на попытке «коммуникации» и «освобождения». Она предложила не подавлять поле, а попытаться, используя тот же принцип резонанса, дать им недостающий сценарий. Не «доиграть» тот ужас, а дать им возможность мысленно «выйти» из того бункера, «уехать» в мир, который они так и не увидели. Таманцев, прагматик, счёл это безумием. Фомин предложил техническое решение: создать «зеркальный» контур генераторов, который будет не гасить, а стабилизировать поле, заключив его в невидимый энергетический саркофаг на месте, превратив зону в вечную, но пассивную могилу.
В конце концов, в дело вмешалось высшее руководство. Риски были сочтены слишком велики. Приказ был однозначен: ликвидировать феномен любыми средствами. Операция получила то же название – «Молчание». Было решено использовать мощные генераторы низкочастотного электромагнитного излучения, чтобы «разорвать» пси-поле, как разрывают радиопомеху.
В назначенную ночь установки включили. Эффект был немедленным и ужасающим. Фантомные силуэты не исчезли – они проявились с невиданной силой. Десятки светящихся фигурок детей стали видны невооружённым глазом по всему лесу. Они не бежали. Они стояли и смотрели на людей, устанавливавших машины. А тот самый коллективный «голос», ранее бывший шёпотом, зазвучал на весь лес – не как крик, а как громкий, печальный, обвиняющий хор из одной растянутой ноты, переходящей в слово «за-че-м?..». У операторов началась паника, у многих пошла носом кровь, начались приступы неконтролируемого страха. Таманцев, видя, что технический метод ведёт к эскалации, в отчаянии принял решение Лесниковой. Он приказал отключить генераторы и дал ей шанс.
Анна, рискуя собственным рассудком, взяла с собой лишь мощный магнитофон с записью… мирных, простых звуков. Шум дождя, пение птиц, колыбельная, голос женщины, читающей добрую сказку. Она вошла в эпицентр, включила запись на полную громкость и села на землю, медитативно пытаясь проецировать образы мира, покоя, безопасного пути «домой», куда бы он ни вёл. Что происходило в тот час – никто не мог описать внятно. Очевидцы с периферии видели, как светящиеся силуэты начали медленно собираться вокруг неё. Хор стих. Затем свет начал меркнуть. Силуэты стали прозрачнее. А потом, вместе с последними нотами колыбельной, они просто… растворились. Не исчезли со вспышкой, а тихо угасли, как утренний туман. Одновременно все фантомные игрушки на земле потеряли свою плотность и рассыпались, оставив после себя лишь ощущение лёгкого мороза. Лес стал обычным лесом.
Анну Лесникову нашли сидящей в той же позе. Она была жива, но её разум был опустошён. Она не узнавала людей, лишь тихо улыбалась и иногда напевала ту самую колыбельную. Она провела остаток жизни в специализированном санатории, в состоянии «мягкого аутизма», как написали в диагнозе. Физик Фомин и врач Вольский были переведены на другие объекты. Таманцев написал отчёт, в котором всё было списано на «массовую галлюцинацию, вызванную выбросами отравляющих веществ с заброшенного полигона», и рекомендовал территорию заасфальтировать под строящуюся базу отдыха. Рекомендацию выполнили.
Эпилог: Тишина, которая не пуста
База отдыха «Лесная сказка» стоит на том месте до сих пор. Отдыхающие иногда жалуются на странное чувство грусти, навязчивые сны о детях в старой одежде или на то, что их собственные дети иногда говорят о «тихих ребятах, которые смотрят из-за деревьев». Но серьёзных аномалий больше не фиксировали.
Однако среди немногих знающих ходит иная версия. Что Анна Лесникова не «рассеяла» фантомов. Она, как талантливый психолог, дала их сплавленному сознанию то, чего оно жаждало: завершение. Образ безопасного конца игры. Возможно, они не ушли в небытие. Возможно, они, наконец, смогли «уснуть». Их коллективное пси-поле не было уничтожено, а лишь перешло в пассивное, спящее состояние, вросшее в землю. Они стали частью этого леса, его тихой, меланхоличной душой. И в самые тихие осенние вечера, когда ветер стихает, некоторые особо чуткие люди могут уловить не звук, а ощущение – далёкое, как воспоминание, эхо детской считалочки: «Раз, два, три, четыре, пять… больше не надо искать… мы нашли, где можно спать…». И это не проклятие. Это – надгробная эпитафия, высеченная не в камне, а в самой реальности, двадцати пяти душам, которым так и не дали просто прожить свою жизнь.