Вот такая у меня завалялась относительно свежая фотография предупреждалки, Такая висит в прокуратуре
...перечень статей КоАП и УК, размеры штрафов, упоминание лишения свободы. Внизу выделено: «В настоящее время разрабатываются законопроекты об ужесточении меры ответственности…».
Судя по формулировкам, этот лист относится к периоду коронавирусных ограничений. Но его не сняли. Он по-прежнему висит там, куда человек приходит за защитой закона.
Постепенно он начинает восприниматься не как информационное объявление, а как символ: любое чрезвычайное положение — реальное или поддерживаемое в публичной риторике — может становиться поводом для правил, которые после кризиса не отменяются, а просто становятся новой нормой.
На этом фоне особенно показательно другое.
После выхода видеоматериала "Телефонные мошенники и полиция: про связь" не появилось никаких признаков процессуальной реакции, которые обычно сопровождают подобные публикации: сообщений о проверках, об опросах, об истребовании записей соединений.
Между тем, новые случаи продолжают происходить.
Любовь Е., которую заспамили телефонными звонками, так что она попыталась прервать атаку , не отвечая на звонки, в итоге стала жертвой не звонка, а SMS-сообщения. После него она сняла со счетов около 500 000 рублей и передала их курьеру. Сообщение она удалила. В полицию обращаться не стала.
Причина — не страх или еще что-то, а опыт её знакомой, Людмилы Ш., ранее лишившейся около миллиона рублей по аналогичной схеме. Она обращалась в полицию, но, по её словам, получила лишь устную рекомендацию «не попадаться на уловки мошенников», что было воспринято как отказ в проведении реального расследования.
Эти истории важны не сами по себе. Они важны как симптом: у потерпевших формируется убеждение, что обращаться в полицию по таким делам бессмысленно.
И именно это убеждение становится ключевым.
Когда доверие к способности правоохранительной системы расследовать подобные преступления снижается, общественный запрос смещается. Не в сторону обсуждения качества расследований, а в сторону поиска «простых» и «тотальных» решений, которые обещают безопасность заранее.
Так объектом регулирования де-факто становится не преступник, а среда, в которой живут все, и поведение потенциальной жертвы.
Как работает эта подмена: контроль вместо расследования
Ответ на кризис доверия всё чаще выглядит не как усиление работы по расследованию уже совершённых преступлений, а как расширение превентивного контроля над повседневной инфраструктурой связи и финансов.
В публичной повестке регулярно возникают меры, логика которых примерно одинакова.
Реестры устройств и сплошная идентификация связи
- Декларируемая цель — борьба с анонимностью мошенников.
- Фактический эффект — исчезновение анонимности законопослушного пользователя.
При этом сами мошеннические схемы строятся на подставных лицах, виртуальных номерах, IP-телефонии. У следствия и так есть полномочия запрашивать у операторов данные о владельцах номеров и детализацию соединений — при условии, что такие запросы направляются. Технологический учёт не заменяет процессуальную работу. Зато создаёт устойчивую систему фиксации того, кто, когда и с какого устройства пользуется связью.
Ограничения на банковские инструменты
- Декларируемая цель — борьба с посредниками («дропами»).
- Фактический эффект — упрощение полной финансовой картографии обычного человека.
Посредники используют карты множества разных людей. Лимиты на одного человека мало влияют на эту схему. При этом банки уже обладают обязанностью и технической возможностью выявлять подозрительные операции в реальном времени. Неизбежно возникает вопрос: почему существующие механизмы не срабатывают в конкретных историях?
Фильтрация звонков «по умолчанию»
- Декларируемая цель — защита от зарубежных кол-центров.
- Фактический эффект — нормализация идеи, что любая внешняя коммуникация потенциально подозрительна.
IP-телефония позволяет подменять номера на любые, в том числе местные. Такие меры слабо влияют на сами схемы, но заметно меняют поведение пользователей, приучая их к модели «разрешённой связи». Зачем же тогда принимали "закон Яровой" и что сама Яровая может пояснить за свой закон, он же должен помогать ловить мошенников? Но кого угодно ловит, кроме них
Почему это мало влияет на мошенников, но сильно меняет среду
Для жертв мошенничества такие меры почти ничего не меняют: они не возвращают деньги, не находят курьеров и не заменяют следственные действия, которые должны проводиться по каждому заявлению.
Зато для системы управления они оказываются функциональными: вместо сложной и затратной задачи «найти преступника» появляется возможность выстраивать универсальные правила поведения для всех. В результате возникает парадоксальный эффект: ощущение «в полиции ничего не делают» начинает работать как фактор, усиливающий общественный запрос не на расследование, а на ужесточение регуляторных мер.
И дискуссия постепенно смещается с вопроса «почему не расследуют?» к вопросу «почему граждане недостаточно осторожны в условиях всех принятых мер безопасности?».
Издевательский контроль через «Госуслуги»
В планах системы даже изменение условий использования «Госуслуг» выглядит одновременно вычурно и издевательски. Для полноценного входа потребуется современное устройство с камерой, подтверждение личности и отслеживаемые действия на каждом шагу. Нет телефона с камерой? Поздравляем — вы автоматически исключены из цифровой матрицы. Пользоваться сервисами, фиксировать свои действия или оспаривать решения уже нельзя. Абсурдность требований и их демонстративная бюрократичность превращают граждан в объекты, а не субъектов, а система получает очередной повод считать их «аномалиями», с которыми нужно работать особым образом.
Итог: смена парадигмы
Безопасность из функции государства постепенно превращается в личную обязанность гражданина, который должен правильно пользоваться связью, правильно пользоваться банковскими инструментами и правильно фильтровать коммуникацию.
На этом фоне тот самый лист в прокуратуре перестаёт быть напоминанием о коронавирусе. Он становится наглядной иллюстрацией того, как чрезвычайная риторика легитимирует перманентные изменения в повседневности — не через громкие запреты, а через постепенное формирование среды и внедрение в сознание человека идеи, что он прежде всего объект регулирования.
Тот же «закон Яровой» — это не про мошенников. Это про создание цифровой матрицы, где каждый шаг может быть задокументирован и извлечён для нужд расследования тяжких преступлений или угроз госбезопасности.
Мошенники в этой новой парадигме занимают особое место. Они — не внешний враг, которого система стремится искоренить. Они — имманентная часть её логики, «социально близкий элемент». Их существование постоянно подтверждает необходимость ужесточения контроля, расширения матрицы и отказа от приватности. Они — вечное, удобное и эмоционально заряженное алиби для системы, которая всё меньше стремится защищать и всё больше — управлять.
Их не ловят не потому, что не могут, а потому, что их роль в поддержании нового порядка оказывается ценнее, чем их ликвидация.
Говоря языком Архитектора в «Матрице», это необходимый элемент «для коррекции аномалий», без которого сама система не может функционировать.
