— Мне надоело быть для тебя запасным аэродромом! Я пятый десяток разменяла, мне хочется семьи, отношений взрослых. Почему мы постоянно прячемся? Нет, ты мне скажи! Ты меня стесняешься? Ты считаешь, что я тебе в роли жены не подхожу? Давай тогда поставим точку, перестанем встречаться, забудем все, что между нами было! Да, я на этом настаиваю!
***
Вероника стояла у барной стойки, прижимая ладонь к холодному стакану с минералкой. Ей было сорок пять, и в такие моменты она чувствовала каждый свой год. Два брака остались позади, как старые прочитанные книги, которые даже не хочется перелистывать. Детей Бог не дал, а карьера в издательстве давно превратилась в привычную рутину.
— Тоже решили сбежать от этого шума? — раздался рядом негромкий, чуть хрипловатый голос.
Вероника повернулась. Мужчина стоял в паре шагов, расстегнув верхнюю пуговицу серой рубашки. Ему было под шестьдесят, это читалось в глубоких морщинах у глаз и в той спокойной, чуть усталой уверенности, с которой он держал себя.
— Просто голова разболелась, — Вероника улыбнулась уголками губ. — Видимо, джаз сегодня слишком энергичный для меня.
— Это не джаз, это канонада, — он усмехнулся. — Меня зовут Константин. Кажется, мы с вами из одного района? Я видел, как вы парковались на прошлой неделе у торгового центра на Ленинском.
— Зоркий взгляд, — Вероника кивнула. — Да, я живу на Строителей.
— О, так нам совсем по пути. Если вы не против, я мог бы подбросить вас? Моя машина здесь за углом. Честно говоря, я и сам собирался уходить.
Так всё и началось. Без спецэффектов, без искр из глаз. Просто два взрослых человека, уставших от субботнего вечера, поехали в одном направлении. В машине пахло хорошей кожей и едва уловимо — кедровым деревом. Они ехали по ночной Москве, и Константин вел машину мягко, почти незаметно преодолевая светофоры.
— Часто бываете на таких вечеринках? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги.
— Редко. Подруга вытащила. Сказала, что мне нужно «выйти в свет».
— И как вам свет?
— Тускловат, если честно, — Вероника посмотрела в окно на мелькающие огни. — Больше хочется тишины и хорошей книги.
— Понимаю вас. В определенном возрасте тишина становится роскошью, которую начинаешь ценить больше всего на свете.
Они доехали быстро. Константин остановился у её подъезда, но не спешил открывать центральный замок.
— Спасибо, Константин. Вы меня очень выручили.
— Не за что, Вероника. Знаете... я ведь тоже бываю в этом клубе по субботам. Если захотите повторить такой «побег» на следующей неделе — буду рад.
Вероника помедлила секунду. В этом не было ничего обязывающего. Просто удобство.
— Почему бы и нет? Запишите мой номер.
Следующие три месяца превратились в странный ритуал. Раз в неделю они встречались в клубе или рядом с ним, обменивались парой фраз и ехали домой. Константин всегда был безупречно вежлив. Он рассказывал о своей работе в архитектурном бюро, о старой Москве, которую он знал и любил до каждого переулка. Вероника ловила себя на том, что ждет этих четвергов или суббот. Ей было легко с ним.
Постепенно короткие поездки превратились в долгие прогулки.
— Вероника, сегодня такой вечер... может, пройдемся кружок по парку? — предложил он однажды, когда они уже почти доехали до её дома. — Дождь закончился, пахнет липой.
— Давайте, Константин.
Они шли по мокрым дорожкам, и он вдруг остановился под старым фонарем.
— Я должен вам кое-что сказать, — он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд стал серьезным. — Я не хочу, чтобы между нами были недомолвки. Я женат. Уже тридцать лет.
Вероника почувствовала, как внутри что-то екнуло, но лицо осталось спокойным. Она давно подозревала это. У таких мужчин, как он, редко бывает «пусто» в паспорте.
— Почему вы говорите об этом сейчас?
— Потому что я чувствую, что мы переходим черту, за которой просто «знакомство» заканчивается. И я не хочу вам лгать. Моя жена — замечательный человек, но мы давно живем в разных мирах. Просто так сложилось.
— У вас есть дети?
— Дочь. Кристина. Ей двадцать пять, она уже совсем взрослая, живет отдельно.
Вероника вздохнула. Холодный воздух бодрил.
— Спасибо за честность, Константин. Но вы же понимаете, что это всё усложняет?
— Понимаю. Поэтому я и говорю. Я не предлагаю вам золотые горы, Вероника. Я просто... я очень дорожу тем, что у нас есть сейчас. Этой легкостью.
Они постояли еще немного в тишине. А через неделю Вероника поняла, что пропала. Когда он приобнял её за плечи, защищая от порыва ветра, она не отстранилась. В сорок пять любовь не бьет током, она впитывается под кожу медленно, как дорогое масло. Это было чувство узнавания — будто она нашла вещь, которую потеряла много лет назад.
Их близость случилась на четвертый месяц знакомства. Константин снял квартиру в тихом центре — «для встреч», как он выразился. Вероника чувствовала себя странно. Всю жизнь она презирала роль любовницы, считала это унизительным. Но рядом с ним всё казалось правильным.
— Ты не жалеешь? — спросил он как-то утром, перебирая её пальцы.
— Жалею только о том, что нам не по двадцать лет, Костя.
— В двадцать я был глуп и самоуверен. Я бы тебя не разглядел.
— Возможно. Но в двадцать у нас не было бы этой тяжести за спиной.
Год пролетел как одна неделя. Они виделись два-три раза в неделю. Константин дарил ей книги, водил на закрытые выставки, они часами могли обсуждать какой-нибудь фасад на Пречистенке. Он стал для неё всем: другом, любовником, наставником. Они не скрывались — обедали в открытых кафе, гуляли по набережным. Вероника расцвела. Коллеги на работе шептались, что она точно нашла «эликсир молодости».
Всё рухнуло в один пасмурный вторник.
Вероника ждала его звонка, но телефон молчал. Вечером раздался короткий гудок. Она схватила трубку, ожидая услышать его привычное «Привет, Веснушка», но голос Константина был неузнаваем — сухой, ломкий, какой-то мертвый.
— Ника, нам нельзя видеться. Больше никогда.
— Что случилось, Костя? Ты меня пугаешь.
— Кристина... дочь всё узнала. Она увидела нас в «Шоколаднице» на прошлой неделе. И не просто увидела. Она сфотографировала. Был страшный скандал дома. У жены гипертонический криз. Кристина сказала, что если я еще раз увижусь с тобой, она перестанет со мной общаться навсегда.
Вероника почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она прислонилась к стене, сползая на пол.
— Костя...
— Прости меня. Я не могу потерять дочь. Я не имею права разрушать их жизни дальше. Прости, Ника. Я люблю тебя, но... Прощай.
В трубке пошли короткие, безжалостные гудки.
Следующие два месяца Вероника помнила смутно. Это был ад, растянутый во времени. Она ходила на работу, отвечала на звонки, даже улыбалась, но внутри была выжженная пустыня. Каждое утро начиналось с желания набрать его номер, и каждое утро она сжимала кулаки до боли, чтобы этого не сделать.
— Ника, ты на себя не похожа, — говорила её подруга Инна, прихлебывая кофе на её кухне. — Ну расстались и расстались. Он же женат был! Ты знала, на что шла.
— Знать и чувствовать — разные вещи, Инна. Я будто без кожи осталась.
— Переболеешь. Все переболевают. Найдем тебе кого-нибудь свободного, вон, у Глеба брат развелся, симпатичный мужчина, архитектор, кстати...
— Не надо, — Вероника покачала головой. — Мне никто не нужен. Я просто хочу, чтобы эта боль в груди утихла.
Боль не утихала, она просто стала привычной, как старая травма, которая ноет на погоду. Прошло еще четыре месяца. Вероника начала привыкать к одиночеству. Она записалась на курсы французского, начала больше ходить пешком. Жизнь вроде бы наладилась, но в ней не было красок. Всё стало серо-белым.
Звонок раздался в субботу вечером. Номер был незнакомый, но сердце почему-то подпрыгнуло к самому горлу.
— Алло?
— Ника... это я.
Она молчала. Голос Константина звучал еще более устало, чем в их последний разговор.
— Почему ты звонишь? — наконец выдавила она.
— Я не могу, Ника. Я честно пытался. Полгода я пытался быть «правильным». Быть хорошим отцом, хорошим мужем. Но я задыхаюсь. Я всё время ищу тебя в толпе. Я даже в наш джаз-клуб зашел вчера... там было пусто без тебя.
— Твоя дочь...
— Кристина со мной почти не разговаривает. Жена уехала в санаторий, мы практически не общаемся. Я разрушил всё, Вероника. Но самое страшное — я разрушил нас. Пожалуйста... давай просто встретимся. На полчаса. Я у твоего подъезда.
Вероника посмотрела в окно. Внизу, под тусклым светом фонаря, стоял знакомый черный седан.
— Костя, это безумие. Всё начнется сначала. Те же прятки, те же слезы.
— Я знаю. Но без тебя я уже жить не могу. Выходи, пожалуйста.
Она накинула плащ и выбежала на улицу. Когда она увидела его — поседевшего, с покрасневшими от недосыпа глазами — она поняла, что все её попытки «начать новую жизнь» были фикцией. Она бросилась к нему, и он прижал её к себе так крепко, что стало трудно дышать.
— Я больше не отпущу тебя, — шептал он в её волосы. — Пусть будет скандал, пусть будет что угодно. Но я не могу без тебя.
И всё началось сначала. Только теперь это было пропитано горечью и осознанием неизбежности финала.
Прошел еще год.
Они сидели в маленьком кафе на окраине города, где их точно никто не мог встретить. За окном шел густой снег, укрывая дороги белым одеялом.
— Костя, ты видел Кристину? — спросила Вероника, помешивая остывший чай.
Константин помрачнел. Тема дочери всегда была болезненной.
— Видел на прошлой неделе. Она вышла замуж, Ника. Меня на свадьбу пригласили только в качестве «гостя», официально. Мы обменялись парой фраз. Она не простила меня.
— А жена?
— Тамара... мы живем как соседи. Она всё знает. Не говорит вслух, но знает. Она приняла это. Сказала: «Делай что хочешь, только не делай мне больно публично».
Вероника посмотрела на свои руки. На безымянном пальце не было кольца, и никогда не будет.
— Мы воры, Костя. Мы крадем время у других, у себя. Тебе не кажется, что мы платим слишком высокую цену за эти пару часов в неделю?
Константин накрыл её руку своей ладонью.
— Кажется. Но у меня нет другого выбора. Знаешь, я недавно читал статью про японское искусство кинцуги. Это когда разбитую посуду склеивают золотом. Трещины остаются, они видны, но вещь становится ценнее.
— Мы — эта посуда?
— Да. Мы оба разбиты. Наши жизни в трещинах. Но то, что между нами — это золото.
Вероника горько усмехнулась.
— Золото, которое нельзя выставить на свет. Костя, мне иногда кажется, что я схожу с ума. Когда ты уходишь вечером, и я остаюсь одна в этой квартире... я ненавижу себя. Ненавижу эту неопределенность.
— Что я должен сделать, Ника? Уйти из дома? В пятьдесят девять лет?
— Я не знаю. Я ничего от тебя не требую, ты же знаешь. Но этот год... он был тяжелее первого. Потому что теперь мы знаем, как легко всё может рухнуть.
Константин вздохнул и подозвал официанта.
— Давай не будем об этом сегодня. У нас есть этот вечер. Смотри, какой снег.
Они вышли из кафе и медленно пошли к машине. Вероника чувствовала, как снежинки тают на её щеках. Она любила этого человека. Любила так, как не любила ни одного из своих мужей. Но эта любовь была похожа на хроническую болезнь — с периодами ремиссии и мучительными обострениями.
— Поедем к тебе? — тихо спросил он, открывая ей дверь.
— Поедем.
В её квартире было тепло. Они не включали свет, только гирлянду на окне, которая осталась еще с Нового года.
— Ты знаешь, о чем я мечтаю? — прошептала Вероника, лежа у него на плече.
— О чем?
— Чтобы мы просто проснулись вдвоем в какой-нибудь гостинице в маленьком городе, где нас никто не знает. Чтобы не нужно было смотреть на часы. Чтобы не нужно было придумывать оправдания для звонков. Просто один день тишины.
— Мы сделаем это, Ника. Весной. Поедем в Плёс или в Суздаль. Я возьму отпуск.
— Ты каждый раз это обещаешь, — она закрыла глаза. — Но всегда что-то случается. То юбилей у тещи, то у Кристины проблемы с переездом. Ты всегда выбираешь их, Костя. И я тебя не виню. Я сама выбрала эту роль.
Константин ничего не ответил. Он только крепче обнял её.
Через неделю Вероника случайно встретила Кристину. Это произошло в торговом центре. Дочь Константина была очень похожа на отца — тот же разворот плеч, тот же взгляд. Она стояла у витрины с детской одеждой и выбирала крошечные пинетки.
Вероника замерла. Она хотела пройти мимо, но Кристина подняла голову и узнала её. Взгляд девушки мгновенно стал ледяным.
— Вы? — Кристина сделала шаг вперед.
— Здравствуй, Кристина.
— Не надо со мной здороваться. Вы понимаете, что вы делаете? Моя мать плачет по ночам. Отец врет ей в лицо каждое утро. Вы разрушаете нашу семью уже три года. Вам мало?
Вероника почувствовала, как внутри всё сжимается от боли и стыда. Ей хотелось сказать: «Ваша семья разрушилась задолго до меня», но она промолчала.
— У вас будет ребенок? — тихо спросила она, глядя на пинетки.
— Это не ваше дело! — выкрикнула Кристина, привлекая внимание прохожих. — Уходите. Оставьте нас в покое. Если у вас есть хоть капля совести — исчезните из его жизни. Он старый человек, он сам не понимает, что творит. Вы просто тянете из него соки.
Вероника развернулась и почти побежала к выходу. Слова Кристины хлестали её, как плетки. «Тянете соки», «старый человек», «мать плачет». Она вышла на улицу, жадно хватая ртом холодный воздух.
Вечером Константин приехал к ней. Он был весел, привез бутылку хорошего вина и новости о новом проекте.
— Ника, ты чего? Что случилось?
— Я видела Кристину сегодня.
Константин поставил бутылку на стол. Веселье мгновенно исчезло с его лица.
— И что? Она тебе что-то сказала?
— Она сказала правду, Костя. Она ждет ребенка. Твоя жена плачет по ночам. А я... я просто воровка.
— Ника, не начинай...
— Нет, Костя, я начинаю! — она вскочила со стула. — Мы уже год играем в эту «реставрацию». Но золото не держит, понимаешь? Оно просто подчеркивает трещины. Кристина права. Я должна исчезнуть.
Константин подошел к ней и попытался взять за руки, но она отпрянула.
— Ты не понимаешь... Тамара... она давно всё приняла. Она живет своей жизнью. Кристина просто молода и максималистка.
— Она не максималистка, она защищает свою мать! И своего будущего ребенка! А кто защитит меня, Костя? Кто защитит меня от этой пустоты, когда ты уезжаешь домой «к ним»?
— Я люблю тебя, Ника.
— Этого мало! — закричала она, и слезы наконец брызнули из глаз. — Этого катастрофически мало для нормальной жизни! Я не хочу быть «секретом». Не хочу быть «вторым планом». Мне сорок шесть лет, Костя! У меня нет времени на то, чтобы ждать, пока ты решишься стать свободным. А ты не решишься. Никогда.
Константин долго молчал. Он стоял посреди её кухни, и в тусклом свете люстры он действительно выглядел старым и очень усталым.
— Ты хочешь, чтобы я ушел? Совсем?
Вероника закрыла лицо руками. Всё её существо кричало «нет», но разум, холодный и трезвый, диктовал другое.
— Я хочу, чтобы ты был счастлив. А со мной ты только мечешься между двух огней. Уходи, Костя. Пожалуйста. Пока мы окончательно не возненавидели друг друга.
— Я никогда не смогу тебя ненавидеть.
— Уходи.
Он ушел. На этот раз он не оборачивался. Вероника слушала, как затихают его шаги на лестнице, как хлопает дверь подъезда, как заводится мотор его машины. Она стояла у окна и смотрела, как красные габаритные огни растворяются в ночной темноте.
Прошел месяц. Потом три. Потом полгода.
Вероника сменила работу. Теперь она работала в крупном рекламном агентстве, где темп жизни был таким сумасшедшим, что на мысли времени почти не оставалось. Она начала встречаться с мужчиной — ровесником, разведенным, простым и понятным. Его звали Сергей. Он водил её в кино, дарил цветы по пятницам и честно признавался, что хочет семью.
С ним было спокойно. С ним не нужно было прятаться.
Но иногда, по субботам, когда в городе пахло мокрым асфальтом или липой, Вероника ловила себя на том, что прислушивается к звукам машин во дворе. Она знала, что Константин не позвонит. Он уважал её решение. Он всегда был слишком благороден для того, чтобы навязываться.
Однажды она увидела его в журнале об архитектуре. Он стоял на фоне какого-то нового бизнес-центра, седой, в строгом пальто. Он улыбался, но глаза оставались всё теми же — усталыми и глубокими.
Вероника закрыла журнал и отложила его в сторону.
— Ник, ты идешь? — крикнул Сергей из комнаты. — Фильм начинается!
— Иду, Сереж. Иду.
Она встала, поправила прическу перед зеркалом. В её взгляде больше не было того лихорадочного блеска, который давал Константин. Но в нем появилось что-то другое — тихая, взрослая печаль женщины, которая смогла отпустить свою самую большую любовь ради того, чтобы просто продолжать жить.
Она знала, что если Константин позвонит завтра, через год или через десять лет, она не возьмет трубку. Не потому что не любит. А потому что их «кинцуги» было слишком хрупким для этого мира. Некоторые вещи лучше оставить разбитыми, чем склеивать их золотом, которое обжигает руки.
Вероника зашла в комнату, села рядом с Сергеем и положила голову ему на плечо. Телевизор мерцал в темноте, за окном шумела Москва. Жизнь продолжалась — ровная, предсказуемая и совершенно правильная. И только иногда, во сне, она всё еще ехала в черном седане по ночным проспектам, и Константин вел машину мягко, почти незаметно, в сторону той тишины, которую они так и не смогли обрести вместе.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.