ПРАХ КАК ДАННОСТЬ
Обладать тем, чем обладать невозможно, — выдохнул Атом, и это было не начало диалога, а его завершающий аккорд. Они прозрели. Не ввысь, а вовнутрь. Внутрь механизма, который созерцали вечность.
АТОМ и ЛЮЦИЙ РЕВОЛЮЦИЙ оживили своё созерцание. Не в смысле придали ему энергию — а позволили ему, наконец, умереть, чтобы родиться как понимание. Они вычислили последнюю переменную. Всё началось не с греха, не с цены, не с страха. Всё началось с того, что человечество не знало, чем оно обладает. Оно обладало всем. Бесконечным, бездонным, безграничным даром бытия. И это незнание породило чудовищную, громоздкую, саморазмножающуюся подделку — систему БИГБИВПАФ, Четыре-Два-Колесо-Взрыв. Чтобы заполнить пустоту непонимания щедрости мироздания.
— Но именно это и поможет им, — сказал Люций, и в его голосе не было ни надежды, ни отчаяния. Была констатация. — Осознать, что невозможно обладать тем, чего не знаешь. Можно лишь строить вокруг этого незнания крепости из долгов, бункеры из идеологий и песочницы из экономик. А дар будет лежать у ног, как воздух. Бесплатный. Неучтённый.
Этот дар незнания и породил веру в Рай и Ад. Одни над раем смеются: «Невыгодно! Где дивиденды? Где прогресс? Когда в Эдеме двадцать первого века в лесу диких плодов — всё бесплатно!» Другие ад, творимый мегаполисами, проклинают, мол, это и есть рай, а про Эдем забыли. Они запутались в ярлыках.
— Но вот в чём вся штука, — Атом провёл рукой по воздуху, и в нём проступили контуры городов и лесов. — Об этом молчит наука. Эдем — это дар. Ад — это платно. Ад — это тот самый долг, который вы продали будущему. В виде пуль, патентов, разлинованной в клеточку воды и воздуха в баллонах. Вы построили экономику на аренде того, что вам дано навеки. И цель пуль — не защитить лес. Цель пуль — защитить мегаполисы, эти кристаллизованные долги, эти монументы недоверию к дару.
Люций кивнул, глядя, как в голограмме пули летят не в дикие заросли, а в бетонные каньоны, порождённые той же логикой дефицита.
— Побочный эффект. Колонизировать планету игрой они не могут. Сопутствующие жертвы этой игры — пожалуй, все. Включая и нас. Когда мы были в Аду следователями… там не было денег. Не было ядерного оружия. Там был только страх тех, кто нас впервые видел. Этот страх дополнял нас, лепил из глины их собственной вины. Людоеды и насильники породили наш «адский» образ — как отражение их же сущности, спрятанной за маской человека. Они наделили нас рогами, которых у нас не было.
— А когда мы были в Раю… — продолжил Атом, — было невыносимо. Не от благодати. А от невозможности ровнять, примирять адские приступления людей с этой тишиной и полнотой. Мы хотели быть мостом, а оказались просто ещё одним показанием к обвинению.
И тут они увидели. Не глазами. Увидели Архитектора-мысль. Не лик, а принцип.
Планета Земля — не испытательный полигон. Не тюрьма. Не школа.
Это — огромный, многогранный, саморегулирующийся механизм по распределению разумного безумия и откровения. Сепаратор. Льётся поток сознания, смешанный со страхом, алчностью, любовью, жаждой познания. Одни, неся в себе ужас незнания, как тяжкий чемодан, шли прямо в Ад — в ту его модель, которую сами же и рисовали. Другие, видя этот ужас, боролись с ним — и своим порывом, даже ценой жизни, уходили в Рай. Не как в место, а как в состояние приятия дара.
И самое главное: любое преступление, любое безумие, совершённое против разума — лишало само это безумие разума. Зло, достигнув предела, самоуничтожалось от собственной бессмысленности. В этом механизме был столь мелкий, ювелирный помол, что от тех, кто творил зло во имя «добра», на выходе не оставалось ни элементарных частиц, ни атома. Они становились чистым, безликим субстратом. Топливом. Той самой солью на дороге, разъедающей квадроберы. А их «добро» и «зло» утилизировались в цикле, как органические отходы, возвращаясь в систему удобрением для новых ростков — святых, воинов, поэтов, глупцов.
И каждый раз — откат. Святые, чья суть — в порыве, а не в материи, — воскресали в новых формах. А грешники, привязанные к тяжести своих мелких, но громких поступков, улетали в сите дальше, становясь тем самым субстратом, тем злом, которое, будучи поглощённым системой, заставляло её работать, очищать, просеивать. Чтобы «добро» не застаивалось и не становилось новым адом самодовольства.
— Ад и пули вместе с ядерным зарядом получат именно те, кто их сеет, — прошептал Люций. — Это не воздаяние. Это — закон сортировки. Все остальные… обойдут этот бред. Даже если окажутся в эпицентре. Ибо эпицентр — не в точке взрыва, а в сердце, которое этот взрыв задумало.
«Не так страшен чёрт, как его малюют грешники». Разгадка оказалась чудовищно масштабной в своей простоте. Механизм не судил. Он сортировал. И они, Атом и Люций, были не судьями и не спасителями. Они были созерцателями, чья наблюдение было необходимым элементом процесса — датчиками обратной связи.
Их миссия была завершена. Не потому, что они всё исправили. А потому, что они поняли, что исправлять нечего. Есть только бесконечный, совершенный в своей жестокой логике, процесс.
Они вновь вернулись к Отцу. К Архитектору. Но не с пустыми руками и не с победным рапортом. Они вернулись со своим прахом. С тем самым прахом, в который развеялись их земные и адские оболочки, их крылья из света, их боль и усталость. Спустя то время, которое для них было вечностью противостояния, а для Архитектора — мигом мысли, они принесли Ему данность. Не ответ. Данность.
Они стояли перед бесконечным Чертёжом, теперь будучи неотличимыми от его линий. И не было больше ни Атома Созерцателя, ни Люция Революция. Было только понимание, вшитое в саму ткань мироздания. Понимание, что дар — всегда дар. Что долг — всегда иллюзия. И что Великий Механизм работает без сбоев, перемалывая даже самое чёрное безумие в пыль, из которой когда-нибудь, через миллион циклов, взойдёт новый, хрупкий и упрямый, росток добра. Просто потому, что такова Его воля. Не справедливая. Не милосердная. Неизбежная.
И в этой неизбежности наконец-то наступила тишина. Без усталости. Без вопросов. Тишина приятия. Конец всех начал, который и был началом.