Доктор Андрей Павлович всегда говорил, что акушерство — это не медицина, а узаконенная стихия. Это как пытаться дирижировать оркестром во время шторма: ты можешь идеально знать партитуру, но океан всё равно внесет свои правки.
Тот вторник начался обманчиво тихо.Утренняя пятиминутка. Кофе в пластиковом стаканчике, обсуждение плановых кесаревых. Андрей Павлович только успел подумать, что сегодня, возможно, удастся уйти домой вовремя, как в коридоре раздался топот.
— Андрей Павлович, в шестой — полное открытие! — крикнула акушерка Лена. — А в приемном «скорая» везет отслойку.
Через три часа Андрей Павлович чувствовал себя оператором центра управления полетами. В одной палате он успокаивал первородящую девушку, которая от страха забыла, как дышать.
«Смотри на меня, — говорил он своим фирменным низким голосом, который действовал на пациенток лучше любого анестетика. — Мы с тобой сейчас не рожаем, мы просто переходим через очень крутую гору. Я держу тебя за руку, падения не будет».
Через десять минут он уже был в операционной. Та самая «отслойка» из приемного. Секунды решали всё. Тишина в операционной была такой густой, что её, казалось, можно было резать скальпелем.
Первый крик ребенка — это звук, к которому невозможно привыкнуть. Это сигнал «отбоя» для стресса. Андрей Павлович выдохнул, зашил разрез и пошел мыть руки. На часах было только три часа дня.
К вечеру ноги налились свинцом. Когда ты акушер, твой главный враг — не усталость, а непредсказуемость.
В родблоке №3 ситуация пошла не по плану. Крупный плод, слабая родовая деятельность, сердцебиение малыша начало «нырять». Это тот момент, когда врач принимает решение за доли секунды. Вся бригада работала как единый механизм.
— Давай, милая, еще разок, — шептал он, хотя пот заливал глаза под очками.
Когда в 20:15 на свет появился богатырь весом 4,5 кг и сразу схватил Андрея Павловича за палец, доктор усмехнулся:
— Ну и хватка у тебя, парень. Будешь боксером. Или хирургом.
После Андрей Павлович сидел в ординаторской. На столе остыл уже третий за день чай. В отделении наступила относительная тишина, прерываемая лишь далеким плачем новорожденных — звуком самой жизни.
Он посмотрел на свои руки. За этот день они приняли пять новых людей. Пять судеб, пять историй, которые начались с его помощи.
Он медленно снял халат, понимая, что через восемь часов всё начнется сначала. И, честно говоря, он не променял бы этот сумасшедший дом ни на одну спокойную работу в мире.