— Ну и уйду! Я смотрю, меня тут вообще не ценят! Я что плохого вам сделал? Да я для семьи стараюсь! Я учу вас, транжир, экономить! Если бы ты согласилась на мои условия, мы бы кучу денег сэкономили. Я специально для этого счет накопительный открыл! Ты совершенно не думаешь о нашем сыне, тебе плевать на его будущее. И кто из нас теперь плохой родитель?!
***
Елена стояла у плиты, помешивая кашу для маленького Тимофея, когда услышала, как ключ провернулся в замке. Павел вернулся с работы. Сегодня был день зарплаты — дата, которая раньше приносила облегчение, а теперь вызывала лишь глухую тревогу.
Павел вошел на кухню, не снимая рабочей куртки, от которой пахло металлической стружкой и холодным дорожным ветром. Он сел за стол, положил перед собой телефон и тяжело уперся локтями в клеенку. Елена молчала, ожидая первого слова.
— В общем, так, Лена, — начал он, не глядя на нее. Голос его был сухим, как наждачная бумага. — Я всё посчитал. С сегодняшнего дня мы начинаем жить по-другому. Будем откладывать каждую копейку. Я открыл накопительный счет.
Елена замерла с половником в руке.
— На что откладывать, Паш? Нам бы до конца месяца дотянуть. Тимке сапоги нужны, у меня зубы... сам знаешь.
— На квартиру, — отрезал он, наконец подняв глаза. — На квартиру нашему сыну. Я не хочу, чтобы он, когда вырастет, мыкался по чужим углам или жил в этом... клоповнике с кучей родственников. Мы будем собирать деньги на его жилье. Это не обсуждается.
Елена медленно положила половник на подставку. Внутри у нее всё задрожало.
— Паш, ты сейчас серьезно? Ребенку полтора года. Нам самим дышать нечем в этой квартире, где три поколения на головах друг у друга сидят. Мама на лекарствах, бабушка почти не встает. А ты хочешь «собирать»? На что? На призрачное будущее через двадцать лет, пока мы тут в нищете тонем?
— Это не нищета, это дисциплина! — Павел повысил голос, и на его лбу вздулась вена. — Я десять лет в этом городе впахиваю. Руки в кровь сбиваю на стройках и заводах. И что у меня есть? Ни-че-го. Я пришел к тебе с одним чемоданом. Больше я такой судьбы своему пацану не пожелаю.
— А кто виноват, что у тебя ничего не было, когда мы познакомились? — Елена сорвалась на шепот, стараясь не разбудить спящего в комнате ребенка. — Кто мешал тебе копить те шесть лет, что ты тут жил до меня? Шесть лет, Паша! Ты зарабатывал больше многих местных.
Павел дернул желваками и отвернулся к окну, за которым густели сумерки.
— Ты знаешь, куда уходили деньги. Я матери помогал. Она там одна, на ней хозяйство, братья младшие.
— Да не одна она была! — Лена подошла ближе, чувствуя, как закипает праведный гнев. — У нее еще трое детей. Сестра твоя замужем за фермером, братья оба работают. Но только ты, как проклятый, отсылал всё до копейки. Тебе люди говорили: «Паш, купи хоть комнату в коммуналке, обживись». А ты что? «Маме нужнее, маме забор поправить, маме корову сменить». Ты жил на хлебе и воде, спал на каких-то койко-местах, чтобы твои братья в новых куртках ходили. А теперь ты пришел в готовую квартиру к моей матери и бабушке, и ставишь условия?
— Я ремонт тут начал! — выкрикнул Павел, вскакивая со стула. — Ты посмотри на эти стены! Кто обои клеил? Кто линолеум стелил? Кто сантехнику менял, когда из унитаза фонтан бил? Я! Своими руками! А вы тут жили в дерьме тридцать лет и в ус не дули!
На шум из комнаты вышла Валентина Павловна, мать Елены. Она прислонилась к дверному косяку, поджав губы. Ее лицо, изрезанное морщинами, выражало высшую степень брезгливости.
— Опять кричишь, зятек? — тихо спросила она. — Совсем берега попутал? Ты в чьем доме голос повышаешь?
— В доме, где я пашу как папа Карло, Валентина Павловна! — Павел развернулся к ней. — В доме, где я каждый гвоздь забил за последний год. Вы бы тут уже в плесени утонули, если бы не я.
— Мы жили скромно, но спокойно, — старушка прищурилась. — А теперь у нас то перегар по вечерам, то твои психи. Ты, Пашенька, когда к нам пришел, таким шелковым был. «Мамочка, я всё сделаю, мамочка, я помогу». А как ремонт закончил наполовину, так корона на голове выросла? Попрекать нас вздумал?
— Да потому что тошно мне! — Павел хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Тошно от ваших старых порядков, от этих разговоров про «раньше было лучше». Я хочу, чтобы мой сын жил как человек, а не в этом склепе!
— Так иди и заработай на этот «не склеп» сейчас! — Лена вклинилась между ними. — Заработай нам на нормальный съем или ипотеку, чтобы мы жили отдельно! Почему мы должны сейчас голодать ради квартиры, которую Тимка увидит через двадцать лет? Ты просто хочешь снова быть «святым» за наш счет? Как с матерью своей был?
Павел посмотрел на жену взглядом, полным холодной ненависти.
— Ты ничего не понимаешь. Ты городская, тебе всё на блюдечке досталось. Квартира от бабушки, мама под боком. Ты не знаешь, что такое — начинать с нуля в чужом месте.
— С какого нуля, Паша? — Лена горько усмехнулась. — Ты сам этот нуль себе нарисовал. Ты десять лет жизни спустил в деревню, где твои деньги просто проели. А теперь ты хочешь отыграться на мне и ребенке?
— Я спасаю его будущее!
— Ты убиваешь наше настоящее! — Лена почувствовала, как по щекам потекли слезы. — Ты стал чужим, Паш. Совсем другим. Где тот парень, который мне цветы полевые приносил и обещал, что мы будем самой счастливой семьей? Куда он делся? Остался только этот злой, вечно недовольный мужик с банкой пива в руке.
Павел ничего не ответил. Он схватил с вешалки куртку и вылетел из квартиры, оглушительно хлопнув дверью. Валентина Павловна тяжело опустилась на стул и схватилась за сердце.
— Вот тебе и «хороший человек», Леночка, — прохрипела она. — Я же тебе говорила... чужая душа — потемки. Поматросил он нас своим ремонтом, а теперь зубы показывает.
— Мам, не начинай, пожалуйста, — Лена закрыла лицо руками. — Мне и так тошно.
***
Прошло два дня. Павел вернулся домой поздно ночью, пахнущий дешевым спиртным и табаком. Он не извинился. Просто лег на диван в гостиной, демонстративно отвернувшись к стене. Утром он молча ушел на смену, оставив на столе пустой кошелек.
Елена сидела на кухне, пересчитывая оставшиеся в заначке триста рублей. Тимка возился на полу с облезлым пластмассовым грузовиком. Квартира, когда-то казавшаяся уютным гнездышком, теперь душила ее. Ремонт, который Павел начал с таким энтузиазмом, замер на полпути. В коридоре так и висели клочья старых обоев, а в ванной сияла новая плитка, которая на фоне облупившегося потолка смотрелась как золотая коронка во рту нищего.
В дверь позвонили. Это была Марина, соседка и единственная подруга Лены.
— Привет, мать. Ну как ты? Вид у тебя — краше в гроб кладут, — Марина без приглашения прошла на кухню и поставила на стол пакет с печеньем.
— Худо, Марин. Совсем худо. Паша решил, что мы теперь на квартиру сыну копим. Зарплату зажал, ходит злой как черт. С мамой воюет.
— Слышала я ваши крики вчера, — Марина вздохнула, прикуривая тонкую сигарету у открытого окна. — Слушай, Лен, я тебе как подруга скажу: беги ты от него. Пока молодая, пока Тимка маленький. Дальше только хуже будет.
— Куда бежать-то? Дом-то мой. Точнее, мамин и бабушкин. Это ему бежать надо, да только он вцепился в этот ремонт, как в охранную грамоту. Говорит: «Я тут всё переделал, я имею право».
— Какое право? — фыркнула Марина. — Право жене жизнь отравлять? Он же у тебя пить начал. Раньше-то ни-ни, а сейчас каждый вечер с чекушкой. Это он так «стресс снимает» от того, что вы в его великие планы не вписываетесь.
— Я думала, ребенок его изменит, — тихо произнесла Лена, глядя на сына. — Когда забеременела, он так радовался. Клялся, что горы свернет. Я и поверила, дура. Думала, ну вот, теперь-то он перестанет все деньги в деревню слать, о своем гнезде подумает.
— А он просто сменил объект фанатизма, — подытожила Марина. — Раньше мать была идолом, теперь — идея о мифической квартире. А вы для него — просто декорации. Инструменты для достижения его «святой» цели.
— Но он же работает... Тяжело работает. Мне его жалко иногда, Марин. Придет, руки черные, спина не разгибается. Я подхожу обнять, а он отталкивает. Говорит: «Не до нежностей сейчас, надо пахать».
— Жалко у пчелки, Лен. А тебе себя не жалко? Свою мать не жалко? Она у тебя за последний год постарела на десять лет. Валентина Павловна женщина крепкая, но этот ваш Паша ее изводит. То не так села, то не так посмотрела. А как он про квартиру вашу старую говорит? Слышала я... «Помойка», говорит. «Сарай». А сам-то из какой хоромины приехал? Из хаты с удобствами во дворе?
Лена промолчала. В словах подруги было слишком много правды, которую не хотелось признавать.
***
Вечером того же дня скандал вспыхнул с новой силой. Павел вернулся в семь часов, на удивление трезвый, но взвинченный до предела. Он швырнул на стол квитанцию.
— Вот, — сказал он. — Я внес первый взнос. Десять тысяч.
— Откуда десять тысяч, Паш? — Лена почувствовала, как холодеет внутри. — Ты же сказал, зарплату задержали.
— С премии. И еще подработку взял. Теперь буду по субботам выходить.
— А на что мы жить будем эти две недели? У Тимки памперсы кончаются! У бабушки лекарство от давления закончилось, оно полторы тысячи стоит!
— Пусть бабушка меньше нервничает, тогда и давление будет в норме, — буркнул Павел, проходя в комнату.
Это услышала Валентина Павловна. Она вышла из своей комнаты, опираясь на палочку.
— Ты что сказал, ирод? — голос ее дрожал. — Ты смерти моей хочешь?
— Я хочу порядка! — Павел развернулся к ней. — Я хочу, чтобы в этом доме уважали того, кто приносит деньги! Вы тут все привыкли жить на халяву, на дотации, на подачки. А я заработал! Каждым своим мозолем заработал! И я имею право решать, на что пойдут мои деньги!
— Твои? — Валентина Павловна сделала шаг вперед. — Твои деньги, может, и в банке лежат. А ешь ты сейчас из моей кастрюли. Спишь на моих простынях. Живешь в квартире, за которую я тридцать лет на заводе отгорбатилась. Ты тут никто, Паша. Примак. Пришел с голым задом, и уйдешь с ним же, если не закроешь свой рот!
Павел побагровел. Он сделал шаг к старушке, и Лена в ужасе закричала, загораживая мать.
— Не смей! Не смей ее трогать!
— Да на черта вы мне сдались, трогать вас... — Павел брезгливо оттолкнул Лену. — Тьфу! Болото. Настоящее болото. Затянули меня сюда, связали по рукам и ногам. Я думал, тут семья, тут поддержка. А тут только дай, дай, дай. То на зубы, то на таблетки, то на шмотки.
— Ты ребенка своего слышишь? — Лена указала на плачущего в кроватке Тимку. — Он из-за тебя плачет! Ты его пугаешь!
— Я для него и стараюсь! — Павел перекрыл криком плач ребенка. — Для него! Чтобы он не вырос в этой нищете, среди вечно ноющих баб! Чтобы он знал, что отец ему старт дал!
— Да какой старт, Паша? — Лена рыдала в голос. — Ты ему детство ломаешь! Ты ему отца ломаешь! Он тебя не видит, а когда видит — ты орешь. Твой старт — это ненависть, которой ты нас всех пропитал!
Павел замер. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на осознание, но оно тут же утонуло в новой волне упрямства и обиды.
— Сами виноваты. Все вы. Не дали мне жизнь построить так, как я хотел. Всё в этой квартире проклято. Даже ремонт не спасает.
Он ушел в ванную и заперся там. Долго слышался шум воды. Лена сидела на полу в прихожей, обняв колени. Валентина Павловна ушла к себе, и вскоре оттуда донеслись характерные звуки — она искала валидол.
***
Ночь была тихой, но тяжелой. Лена не спала. Она лежала в темноте и вспоминала их первую встречу. Павел тогда показался ей воплощением надежности. Такой спокойный, немногословный, работящий. «Золотые руки», — говорили про него соседи. Она влюбилась в эту его простоту, в его готовность всегда прийти на помощь.
Как же так вышло, что эта надежность превратилась в тиранию? Почему его трудолюбие стало поводом для бесконечных упреков?
Она вспомнила, как через месяц после свадьбы они поехали к нему в деревню. Мать Павла, Любовь Андреевна, встретила их холодно. Она долго разглядывала Лену, а потом сказала сыну прямо при ней:
— Ну что, Пашка, нашел себе городскую фифу? Смотри, обберет она тебя. Кто теперь мне на крышу давать будет? Отрезала корова вымя?
Павел тогда долго оправдывался, обещал, что «ничего не изменится», что он «всё так же будет помогать». И он помогал. Лена видела квитанции. Суммы были чудовищные для их скромного бюджета. Но она молчала. Верила, что он так «отдает долги» за воспитание.
А потом родилась сестра Павла, точнее, она выходила замуж. И Павел оплатил половину свадьбы. Своими «дорожными» деньгами, которые они копили на нормальную мебель.
— Паш, ну как же так? — спросила она тогда.
— Это семья, Лена. Семья — это святое. Ты не понимаешь, у нас так принято.
«Семья — это святое», — эхом отозвалось в голове. Но какая семья? Та, которая в деревне? Или та, которая здесь, в этой квартире, где растет его сын? Оказалось, что для Павла «семья» — это всегда кто-то другой. Раньше — мать, теперь — абстрактный образ взрослого сына через двадцать лет. А те, кто рядом с ним дышит, ест и спит — это лишь помехи на пути к его великому служению.
***
Утром Лена встала с тяжелой головой, но с ясной мыслью. Она больше не будет уговаривать. Не будет просить.
Когда Павел вышел на кухню за своим обязательным утренним кофе, она уже ждала его. Перед ней лежали его инструменты, аккуратно сложенные в два ящика, и его сумка с вещами.
— Это что? — Павел нахмурился, не донеся чашку до рта.
— Это твоя жизнь, Паша. Твоя свободная, дисциплинированная жизнь. Уходи.
Павел медленно поставил чашку на стол. Его лицо побледнело.
— Ты что, с ума сошла? Куда я пойду? Я тут ремонт делаю! Я тут...
— Ты тут нас всех убиваешь, — спокойно перебила его Лена. — Своим накопительным счетом, своей злостью, своим пивом. Твой ремонт нам не нужен такой ценой. Забирай свои ящики, забирай свою премию и иди строй будущее где-нибудь в другом месте. Нам с мамой и бабушкой в нашем «болоте» будет спокойнее.
— Ты не имеешь права! — Павел перешел на крик. — Я тут прописан! Я муж!
— Ты муж на бумаге. А на деле — ты чужой человек, который ненавидит это место и людей в нем. Насчет прописки — подадим на развод, выпишем. Мама уже нашла адвоката.
— Ах вот как... — Павел горько усмехнулся. — Значит, выкинули, как только поднадоел? Как только деньги перестал в клювике приносить? Понятно. Городские...
— Не надо, Паша. Не строй из себя жертву. Тебе никто не мешал быть счастливым здесь. Тебе никто не мешал копить на квартиру Тимке, не ущемляя его в еде и одежде. Ты сам выбрал этот путь войны. Ты сам решил, что твои амбиции важнее наших чувств.
— Да подавитесь вы своей квартирой! — Павел схватил сумку. — Живите в своей вони! Сын вырастет — он поймет, кто о нем думал, а кто только о своем покое заботился!
— Он поймет, Паш. Обязательно поймет. Он увидит, что его мама улыбается, что бабушка не пьет корвалол литрами. И это будет для него лучшим стартом, чем любые квадратные метры, купленные ценой сломанных жизней.
Павел схватил ящики с инструментами. Они были тяжелыми, он пошатнулся, но удержал равновесие. Он пошел к выходу, по пути зацепив плечом ту самую недоклеенную полосу обоев. Она с противным шорохом оторвалась и повисла унылым лоскутом.
— Тьфу на вас! — бросил он через плечо и вышел в подъезд.
Дверь закрылась. На этот раз — без грохота. Просто и окончательно.
Лена стояла в прихожей и смотрела на оторванную полосу обоев. Из комнаты выглянула Валентина Павловна. Она выглядела испуганной, но в ее глазах читалось облегчение.
— Ушел? — шепотом спросила она.
— Ушел, мам. Совсем ушел.
Лена подошла к кроватке, где проснулся Тимка. Малыш потянулся к ней ручонками и весело заагукал. Она подхватила его на руки и прижала к себе. От ребенка пахло теплом, молоком и какой-то бесконечной надеждой.
— Всё будет хорошо, Тимка, — прошептала она. — Мы справимся.
Она знала, что впереди будет трудно. Развод, безденежье, косые взгляды соседей. Знала, что Павел еще не раз придет, будет требовать деньги за ремонт или грозиться забрать ребенка. Но это была уже другая жизнь. Жизнь без того гнетущего чувства вины, которое он навязывал ей каждый день.
Она вышла на кухню, взяла ведро с клейстером, которое стояло в углу еще с выходных, и решительно намазала ту самую оторванную полосу. Она аккуратно прижала ее к стене, разглаживая ладонью.
— Ничего, — сказала она маме, которая зашла следом. — Сами доклеим. Потихоньку.
Окна квартиры выходили на запад, и закатное солнце внезапно прорвалось сквозь тучи, заливая кухню золотистым светом. Старая мебель, потертый линолеум, недоделанный ремонт — всё это в один миг перестало казаться убогим. Это было просто жилье. Их жилье. Место, где их любят и ждут.
Лена вздохнула полной грудью. Воздух был чистым. Больше не пахло металлической стружкой и застарелым гневом. Пахло только домом.
Жизнь продолжалась. И в ней больше не было места для «святых» мучеников, готовых принести в жертву живых людей ради призрачных стен. Лена знала: она приняла единственно верное решение. И за это решение она была готова бороться до конца.
А Павел... Павел, наверное, сейчас шел по улице, неся свои тяжелые ящики с инструментами. Где-то там, в его голове, уже созревал новый план, как спасти кого-то еще, как снова стать героем за чужой счет. Но это была уже не ее история. Ее история только начиналась — тихая, скромная, но совершенно свободная.
Она обняла подошедшую мать и почувствовала, как та слабо, но уверенно сжала ее плечо.
— Прорвемся, дочка?
— Обязательно, мам. Обязательно.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.