Из книги "Взгляни моими глазами.1995".
...Утро выдалось, как обычно, морозным и туманным. Холод не позволяет выспаться. Я ощущал его все время, пока спал. И даже снилось мне, как ползу по узким промерзшим катакомбам, кто-то преследует меня и хватает ледяными руками за босые ступни – на них почему-то нет сапог.
Выбираюсь из спальника, натягиваю сапоги и несколькими упражнениями разминаю затекшее тело. Все вокруг чужое. Неприветливое. Некоторые тоже проснулись, но кто-то еще спит. Шиша возится у костра, что-то пристраивает на огонь. Вроде собирается разогреть банку консервов. Чайник с почерневшими боками висит на жерди, из носика идет пар. Внезапно засосало под ложечкой – захотелось есть. Я направляюсь туда.
Сашка замечает меня. Щурясь от дыма, смотрит, как я подхожу. Лицо его припорошено не то сажей, не то копотью. Собственно, мне без разницы. Мы все такие, и я, наверное, выгляжу точно так же. Достаточно посмотреть на руки любого, чтобы стало ясно: все мы уже давно не мылись. Кожа сухая, покрасневшая на суставах, под ногтями и в порах глубоко въевшаяся грязь. Мне неприятно, но с этим ничего не поделать, и я даже начинаю привыкать.
– Давай, Медицина, садись. Сейчас рубать будем, – вместо приветствия говорит Шиша.
– С чем каша? – вижу, что это не тушенка, потому что банка поменьше.
– Рисовая.
– А тушняка нет?
– Есть. Тоже сейчас погреем. Принеси банку – там, под брезентом. Я вчера у стены припрятал несколько. И себе каши возьми, а то мало этого двоим.
– А там какая каша еще есть?
– Да хрен его знает. Посмотри сам.
Банок около десятка. Перебрав их, беру тушенку и гречневую кашу для себя. Устраиваюсь напротив Сашки на ящике из-под патронов, вскрываю обе банки. Одну отдаю Шише, а свою кашу ставлю в угли так, чтобы не упала. Обкладываю щепками, чтобы грелась со всех сторон. Молчим. Поднимаю с земли кружку, которую бросили вчера тут же, у кострища. Обтираю ее рукавом и ополаскиваю из чайника. Затем наливаю чай. Он крепкий, даже слишком. На вкус горький. Я такой не люблю, но сейчас так хочется согреться, что пью и очень даже доволен. Тепло от костра согревает снаружи, а чай – изнутри.
– А ты, Шиша, чем до армии занимался? – смотрю на него сквозь дым и отхлебываю из кружки.
– Я-то? – переспрашивает он и, с прищуром глядя на меня, отвечает: – Да так, в общем-то ничем. Водку пил. Да баб щупал, – Сашка смеется. Я в ответ улыбаюсь.
Голос у него надтреснутый, с хрипотцой и напоминает скрип. И смех такой же:
– Как-то шли из клуба, я одну прямо там же, под фонарем, в сугроб повалил, нагнул и как отшпилил. Гы-гы-гы….
– И как? – продолжаю я улыбаться.
– Да че как?! Жо…а мерзнет на морозе, – он снова хохочет. И я смеюсь вместе с ним. Сейчас мы будто давнишние друзья.
– Значит, не учился и не работал? – не отстаю я от него.
– Да нет, работал. Трактористом в колхозе – после школы устроился. А че? Нормально было! На бухло и на баб хватало, – он отхлебнул из своей кружки. И мечтательно протянул: – Э-эх! Вот жизнь была – никаких забот. Никакой армии, чеченов этих с их «Мухами».
– Да уж, – поддакиваю я. – Если вернешься, снова в колхоз пойдешь? На трактор? Или, может, в «фазанку»?
– Что значит «если»? Я по-любому вернусь! Я тут подохнуть не собираюсь. Было бы ради чего! – он сплевывает в сторону. – А «фазанка» твоя мне на хрен не уперлась. На тракторе в месяц я больше нашего инженера заколачивать могу. Да еще калымить.
– Ясно.
– Ты сам-то учился или змей в петлицы так ввинтил?
– Фельдшер я, медучилище заканчивал.
– Ясно с тобой, Таблеткин, – Сашка смеется.
Я не обижаюсь на него. Как только меня не называли: и Пилюлькин, и Борменталь, и Профессор, и много еще как. Но вот прицепилось прозвище Медицина – и ничего, не возражаю.
– А откуда ты, Медицина?
– Из Нерюнгри. Якутия.
– Значит, ты якут. А я из Усть-Кута. Лена – река такая есть, знаешь?
– Угу.
– Вот я там живу.
– Так Лена у нас в Якутии тоже протекает.
– Ты че, Медицина? Лена в Иркутской области. Училище закончил, а географию не знаешь! – Сашка лыбится и хмыкает: – Дохтер еще называется… Географию в школе учить надо было лучше.
– Да пошел ты!.. Лена вообще-то и в Якутии протекает, – что-то начинаю вспоминать из школьной программы.
– Не знаю, какая там у вас в Якутии протекает, а у нас она охрененно красивая. Знаешь, сколько в ней рыбы? Тьма! Батя сеть на ночь ставит, а утром по три ведра крупных окуней. Закоптим – на всю зиму хватает. С пивом очень вкусные. – Он вздыхает и добавляет: – Да и без пива….
Днем мы бродим по окрестности, осматриваем танки, вернее, что от них осталось. Они уже остыли, хотя глубоко внутри что-то еще тлеет, сочится едким дымом. Я по-прежнему обхожу стороной рефрижератор и внимательно смотрю под ноги, когда прохожу по дороге, где расплющен и вдавлен в грязь человек и его внутренности.
С Чипом и Муравьем осматриваем «Москвич» и трактор. Первый раздавлен и сброшен в кювет. А трактор выгорел полностью изнутри и до сих пор стоит посреди дороги. На сиденье два обугленных скелета с открытыми ртами, в которых страшно белеют зубы. Один завалился вбок, на дверцу, а второй, тот, что на водительском месте, сидит прямо, словно его специально так посадили. У него отсутствует половина черепа.
– Первый раз вижу настоящий скелет! – Муравей присвистывает: – А че у них зубы белые? А, Медицина, ты не знаешь?
– Эмаль. Она не обугливается, – отвечаю я, хотя сам не уверен. – Немцы в крематориях, когда сжигали людей, так от них одни зубы оставались.
– А эти тогда почему не полностью сгорели?
– Не знаю. Наверное, температура не слишком высокая была.
Днем мы все так же ходим в охранение. Моя очередь наступает ближе к обеду. И я два часа торчу в проеме второго этажа. Хожу от стены к стене, пинаю обломки кирпича в провал лестничного проема, смотрю в поле. Но все, что могу видеть, это как небо опускается на него туманом, в котором вязнет взгляд. Да еще корявые ветви деревьев в посадке справа и кустарника вдоль дороги слева. И остовы двух сгоревших танков. Третий, к которому я ползал, так и стоит посреди поля с откинутыми люками. У него поврежден двигатель.
Когда меня сменяют, иду к костру. С кем-то из незнакомых мне танкистов мы едим разогретые на огне консервы, пьем чай с сухарями. Очень хочется хлеба, чтобы макать его в растопленный жирный бульон тушенки. Но хлеба нет, и поэтому, даже насытившись, остается какое-то неудовлетворение, словно не наелся. Остаток дня и ночи ошиваемся тут же, во дворе дома. Ведем несущественные разговоры, снова и снова пересказывая вчерашнее утро...
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995".
Предыдущий фрагмент - в моем профиле.