В один из дней 1955 года на борту «Калипсо» случилась паника. Корабельный врач Дени Мартен-Лаваль тайком лечил одного из ныряльщиков от венерического заболевания – подцепленного, разумеется, в каком-то порту. Чтобы не позорить товарища, доктор назначал ему встречи в разных укромных уголках судна. В тот раз это была каютка, где хранились отснятые кинопленки.
Врач только приготовился сделать укол, как кто-то попытался войти. В панике он схватил шприц, открыл бочку с пресной водой, чтобы спрятать улику, и в спешке забыл плотно закрыть крышку. Через два часа оператор по фамилии Гупиль обнаружил, что бабины с отснятым материалом для будущего фильма плавают в двадцати сантиметрах воды.
«Все были на грани сердечного приступа, –вспоминал позже Мартен-Лаваль. – Это были сцены, которые невозможно переснять. Хорошо, что всё обошлось. Иначе я был бы виновен в утоплении уникальной картины "В мире безмолвия" – что было бы, согласитесь, верхом весьма неприятно».
А на палубе в это время единственная женщина на борту – Симона Кусто – наблюдала за горизонтом. Еще там же, на борту знаменитой яхты «Калипсо», находились тридцать мужчин, тонны сложнейшего оборудования, а чуть позже добавился ещё и запас «изделий №2», заботливо упакованный врачом для заходов в порт. Её называли «ла бержер» – пастушка. Она пасла все это разношёрстное стадо исследователей, авантюристов и романтиков, удерживая хрупкое равновесие между наукой и человеческими слабостями.
Адмиральская дочь
Симона родилась в январе 1919 года в семье, где служба во флоте была родовой традицией. Отец был адмирал, и оба деда тоже были адмиралами. Когда девочке исполнилось пять лет, отца назначили директором японского отделения Air Liquide, крупнейшего производителя промышленных газов во Франции. Семья переехала в Кобе, и маленькая Симона заговорила по-японски раньше, чем научилась правильно держать вилку на европейский манер (а вот ловко орудовать палочками она научилась очень рано).
В 1937-м на светском приёме семнадцатилетняя девушка встретила двадцатишестилетнего морского офицера Жака-Ива Кусто. Пара сыграла свадьбу уже через несколько месяцев в Париже. Оба их сына – Жан-Мишель и Филипп – появились на свет дома, в их квартире в тулонском районе Ле-Мурийон, и даже акушерок семья Кусто вызывать не стала.
В 1942 году отец Симоны совершил удивительный по своему безумный поступок: он профинансировал безумную затею зятя – создание автономного дыхательного аппарата, и даже поспособствовал привлечению к этому делу инженера Air Liquide Эмиля Ганьяна. Симона присутствовала год спустя на испытаниях первого акваланга в реке Марна под Парижем. Она же стала и первой женщиной, освоившей это устройство. Мир подводных глубин только начал открываться человечеству, и она шагнула туда в числе первых.
А в 1950 году Томас Лоэль Гиннесс – да, тот самый, из пивной династии – купил списанный минный тральщик и согласился сдавать его Кусто за символический доллар в год. Требовалось лишь переоборудовать судно. Тогда Симона, ничтоже сумняшеся, продала фамильные драгоценности, чтобы заправить баки «Калипсо» и подготовить судно для нужд экспедиции. Норковая шуба также чуть позднее ушла с молотка: очень надо было приобрести компас и гироскоп.
В 1952-м корабль отправился в свою первую экспедицию, в Красное море. На борту собрались тридцать мужчин и одна женщина. Так началась её настоящая жизнь.
Невидимая королева
«Мадам Кусто – первый человек, которого я узнал, когда ступил на борт, – вспоминал ныряльщик Тити Леандри. – Она знала наши маленькие проблемы, наши слабости. Умела подбодрить того, кто впал в хандру. У неё был дар лавировать между нами и при этом оставаться уважаемой. Я всегда называл её пастушкой – мы были её стадом».
За обеденным столом царила строгая иерархия. Во главе сидел командор Кусто, справа – капитан судна, слева – Симона. Дальше рассаживались по рангам: научный руководитель экспедиции, старшие офицеры.
Главный механик Жан-Мари Франс сидел в самом конце, со своими ребятами.
«С нашей стороны стола говорили о простых вещах, о повседневности, – рассказывал он. – А на другом конце учёные пытались впечатлить командора философскими и идеологическими дискуссиями. Рыбу не называли рыбой – обязательно что-нибудь заумное, на латыни. Никто не понимал, о какой, собственно, рыбе шла речь».
После трапезы Кусто откидывался на диван, пил кофе с молоком и прикрывал глаза. Это был редкий момент, когда с ним можно было говорить почти по-свойски. Он слушал и в полудреме, лишь изредка роняя замечания.
Симона никогда не вмешивалась в съёмки.
«Она ни разу не сказала мне, что нужно снимать так или иначе, – вспоминал оператор Жак Ренуар. – Но она докладывала капитану о поведении команды, о проблемах и сложностях. Это ни в коем случае не было «стукачеством». У неё был потрясающий дар понимать человеческую природу».
Формально она не отдавала команд, но её слово порой весило больше, чем слово капитана. Инженер Андре Лабан вспоминал:
«Иногда она говорила мужу: "Он мне не нравится. Уволь его". И этого человека увольняли. А Кусто перекладывал неприятную обязанность на меня: "Лабан, вам придётся избавиться от этого человека"».
У неё был, как выражались моряки, «франк-парле» – прямой язык.
«Я восхищался этой женщиой гораздо больше, чем командором», — признавался Леандри.
Настоящая цена славы
В 1963 году Симона стала первой женщиной-акванавтом в истории. Четыре дня она прожила в подводной лаборатории Starfish House в рамках проекта Conshelf II. Ей было сорок четыре года. Пресса об этом почти не написала, а все внимание доставалось Жаку-Иву и его революционным экспериментам.
Она не появлялась в кадрах легендарного сериала «Подводный мир Жака Кусто», который смотрели миллионы. Зрители видели харизматичного исследователя в красной шапке, его команду отважных ныряльщиков, экзотических рыб и коралловые рифы. Симона же всегда оставалась за кадром, но она была той невидимой осью, вокруг которой вращалась вся исследовательская машина.
Сорок лет она держала на плаву не только «Калипсо», но и людей на её борту. Лечила, утешала, разруливала конфликты, знала, кто с кем поссорился, кто влюбился, кто скучает по дому, была матерью, сестрой и исповедницей.
«Ключевым моментом в её жизни стала гибель Филиппа», – писала Жослин Де Паз, изучавшая историю семьи Кусто. Младший Кусто сын погиб в 1979 году в авиакатастрофе. Ему было тридцать восемь.
Это трагическое событие сломало Симону. Она внезапно поняла, что не дала сыновьям той любви, в которой они нуждались: её первой и главной любовью всегда был корабль. Белый корабль с красным днищем, пахнущий соляркой и морем. Пока ее дети росли на берегу, она на долгие месяцы уходила в экспедиции.
Дрейф в темноту
После смерти Филиппа Симона начала угасать.
«Она позволила себе дрейфовать, поглощённая болезнью, – вспоминала Де Паз. – И люди этого не замечали. Я разговаривала с учёным, который был на борту в те годы и должен был все понять. Он ничего не заметил. А она уже ужасно страдала. Она была очень больна».
Рак. Она скрывала его, как врач Мартен-Лаваль когда-то прятал шприц в бочке с водой, и продолжала выходить на палубу, наблюдать закаты, разговаривать с командой. Никто не догадывался, что внутри ее сжирает страшная болезнь.
За три месяца до смерти она покинула «Калипсо»и вернулась в Монако.
Первого декабря 1990 года Симона Мельхиор Кусто умерла. Ей был семьдесят один год. Жак пережил её на семь лет и за это время ещё успел жениться на любовнице, с которой изменял Симоне последние десятилетия и даже завел ещё двух детей.
В тени звезды
«Калипсо» была звездой. А в тени этой звезды жила маленькая пастушка.
Она открыла мужу дорогу к людям и деньгам, которые помогли собрать акваланг, продала драгоценности и шубу, чтобы оборудовать корабль мечты. Спасала судно в шторм – об этом сохранились упоминания, но без подробностей, как и о многом другом в её жизни. Следила, чтобы каждая экспедиция достигала своей цели. Первой в мире погрузилась с аквалангом. Первой прожила под водой.
Мир аплодировал Жаку-Иву Кусто, а Симона оставалась в его тени, но не потому, что была слабее или менее талантлива. Просто таковы были правила эпохи: женщина могла быть музой, помощницей, вдохновительницей, но не главной героиней.
«Я должен сказать правду: не она прокладывала маршруты, – говорил инженер Лабан. – Она была не способна к этому».
Возможно, не способна. А возможно, ей просто ни разу не представилось возможности попробовать. Она занималась людьми: а это труд невидимый, неблагодарный и бесконечный.
Тити Леандри, проживший на «Калипсо» многие годы, признавался:
«Я восхищался этой женщиной гораздо больше, чем командором».
А поддержать канал копеечкой можно туть: