Чтобы после тебя осталась история, нужно больше хороших дел, считает Сергей Пенкин. Заслуженный артист России построил храм на родине в Пензе, мечтает о собственной сцене для молодых талантов и переживает за судьбу Саратовского театра оперы и балета, который уже несколько лет не могут восстановить. Накануне своего 65-летия певец рассказал об этом в интервью «Известиям», пригласив журналистов в свою квартиру, где недавно завершился капитальный ремонт.
«Мне достаточно одного моего имени на афише»
— «Известия» — первое СМИ, которое может оценить новый интерьер квартиры. На стенах — ваши портреты и афиши. Но как среди них оказался шарж на Луи де Фюнеса?
— Я был в Сен-Тропе, и эта картина с Луи де Фюнесом мне понравилась. А моих портретов скоро не будет. Повесил их, чтобы не стояли у стены. Я же понимаю, что это выглядит как какой-то культ личности.
— А почему у вас в квартире стены ярких цветов — лимонные, фиолетовые, красные?
— Люблю. Зима, слякоть, всё какое-то унылое. А приходишь домой и наслаждаешься. Вечный праздник. Я всё сделал по собственному дизайну. Если еще включить цветную подсветку на потолке, становится совсем комфортно.
— 21 марта у вас состоится концерт в Кремле. Кого вы пригласили принять участие?
— Концерт в Кремле — важное событие. Я ни к кому специально не обращался: достаточно одного моего имени на афише. Публика услышит хиты, будет премьера нескольких песен. Буду петь со своими музыкантами и с Академическим Большим концертным оркестром имени Юрия Силантьева. Кремль — очень помпезный зал, но я стараюсь сделать так, чтобы всё было по-домашнему, «как на кухне», чтобы люди чувствовали себя комфортно. Я знаю, что билетов осталось совсем немного.
— Практически всё продано. А еще даже не март.
— И заметьте, я каждый год даю большой концерт: то в Кремле, то в «Крокусе». Раньше выступал в концертном зале «Россия» — жаль, что его снесли. Представляете, зал был построен в СССР, а техническое оснащение на высочайшем уровне. В антракте зрители выходили из зала, а за это время пол переворачивался, и вместо кресел появлялся танцевальный партер. Настоящий зал-трансформер. Сейчас таких нет.
Хотя концертных площадок в Москве стало больше, но всё равно их недостаточно. Раньше в каждом районе были киноконцертные залы. Люди живут на окраинах, и не всем хочется ехать в центр, чтобы попасть на спектакль или концерт.
— А артисты желают выезжать за пределы Садового кольца?
— Смотря какие артисты. Если ты любишь свою профессию — поедешь куда угодно. А те, кто нацелен только на заработок, вряд ли выберут такие площадки. Это неправильно, потому что искусство не прощает фальши.
— Готовы ли вы выступать в ДК?
— Конечно. И неважно, как оснащена площадка: я всё привожу с собой — фуру света, звука. И, конечно, хорошим одеколоном опрыскиваем зрительный зал.
— Вы доцент факультета музыкального искусства Института изящных искусств. Возможен ли ваш карьерный рост дальше?
— Конечно. Благодаря преподаванию эстрадно-джазового вокала я получил звание заслуженного артиста России. Институт подал документы. Для меня это дополнительная ответственность, стремление выдавать результат только со знаком качества. Я не имею права халтурить.
«Пугачева приходила к Клавдии Ивановне Шульженко и занималась мастерством актера»
— С 1 сентября вузы в России планируют расширить пилотный проект по внедрению новой системы образования. Одно время ходили слухи, что собираются вообще отказаться от Болонской системы. Как бы вы к этому отнеслись?
— Я рад, если это произойдет. Советское образование было самым лучшим. Я преподаю так, как меня учили в СССР. В Гнесинке у нас преподавали всё: сценическую речь, танцы, актерское мастерство. Сейчас порой поют так, что сложно понять, на каком языке. С дикцией беда. Пугачева, уже будучи известной певицей, приходила к Клавдии Ивановне Шульженко и занималась актерским мастерством.
На моем эстрадно-джазовом факультете и за три года можно обучить. Но если абитуриент приходит с улицы, совершенно неподготовленный и ожидающий быстрого успеха, — нет. В советское время люди стеснялись, когда их просили спеть публично. А сейчас… как в кино: «Кто на птицефабрику?» — «Я!» — «Кто на цементный завод?» — «Я!» Ничего не стесняются. Чувство стыда исчезло.
— Артист должен стесняться?
— Не стесняться, а волноваться и быть уверенным в том, что делает. Уверенность приходит с хорошим образованием и глубоким пониманием профессии. Те, кому не хватает навыков, компенсируют это «понтом». А это признак неуверенности и комплексов.
— Следите за судьбой своих учеников после выпуска?
— Конечно. Один из учеников участвовал в конкурсе в Италии и получил премию Робертино Лорети — артист лично вручил ему награду. А когда другого спросили: «У кого вы учились?» — «У Пенкина». — «Ну тогда всё понятно». Мне было приятно.
Образование — это очень важно. Когда я получал второе высшее в Институте современного искусства, ко мне подошел великий композитор Евгений Павлович Крылатов и сказал: «Сергей Михайлович, у вас в дипломе стоит фамилия Крылатов. А когда я заканчивал консерваторию, у меня значилась фамилия Шостакович». Вот почему он писал такую музыку — и сколько прекрасных детских песен вышло из-под его пера.
— То есть у вас одно рукопожатие до Шостаковича.
— Получается. Все преподаватели — проводники. Мы ничего нового не придумываем. Сейчас молодежь изобретает какое-то квантовое, свистковое пение. Всё это, по-моему, ерунда — лишь бы показать, какие они умные. На самом деле есть итальянская школа — это азбука для певца. Если ее освоил, можешь петь что угодно: поп, джаз, рэп, классику. Основа должна быть.
— Сейчас пошла мода на ретро. Молодкжь танцует под Таню Буланову, носит кокошники, как Надежда Кадышева. В чем причина?
— Для меня ретро — это Шульженко, Утесов. Возможно, они устали от однодневной попсы, хотят чего-то другого. Или просто в TikTok попало и зацепило. Я рад, что такую музыку слушают: она добрая, без пошлости. Хорошо, что люди тянутся к истокам.
— Люди не стесняются носить одежду с символикой России.
— Это прекрасно, но Родину надо любить не напоказ.
— А как?
— Как это делали русские купцы и дворяне. Они, зарабатывая миллионы, строили больницы, воспитательные дома, отдавали деньги на нужды страны. Очень жаль, что сейчас то, что они возводили, потомки ломают. Закрыли заборчиком, и вот уже вместо старины — небоскреб. Ну стройте высотки на окраине. Оставьте центр столицы историческим.
— Чувствуется, что в душе вы прораб.
— (Смеется.) А вы знаете, что в начале XX века Садовое кольцо было окраиной Москвы? Лев Толстой жил в центре, на Пятницкой, а в Хамовниках у него был загородный дом.
«Я работал дворником и при этом объехал полмира»
— Как в вашей жизни произошла встреча с группой Rolling Stones?
— Я работал дворником и при этом объехал полмира. Если нужно было уехать на гастроли, приходил в ЖЭК и говорил, что ложусь в больницу. Меня отпускали, а через две недели я возвращался загорелый. Спрашивали: «Где вы были?» Ну не мог же я сказать, что гастролировал в Тунисе.
Когда я работал дворником, у меня появилась своя жилплощадь. В квартире на Остоженке кого только не бывало: Жанна Агузарова, Егор Кончаловский, Александр Градский, Андрей Разин, Степан Михалков, Андрей — внук Брежнева. И все помогали. Это была самая крутая квартира в Москве, попасть туда считалось счастьем.
С утра, с шести до восьми, я работал дворником, к девяти шел в Гнесинку, а вечером пел в ресторанах и варьете гостиниц «Космос», «Интурист», «Минск» — как в фильме «Интердевочка».
— И при этом вы ездили за границу?
— Да. В 1990 году мы поехали в Канаду, выступали в ночном клубе для русской эмиграции. На сцене с нами были красивые девушки — в перьях, костюмах, расшитых камнями Swarovski. После концерта они предложили поехать фотографироваться в Downtown. У нас тогда таких небоскребов не было — всё сияло, огни, красота. К нам подошел парень и говорит: «Вы откуда?» — «Из СССР». — «Да ладно!» Показали паспорта. Он говорит: «Вы такие яркие, а не хотели бы выступить в концерте с Rolling Stones?»
— Так вот просто — с улицы и сразу с Миком Джаггером?
— Да. Тогда был большой интерес к нашей стране. Я сначала сомневался, а ребята замахали руками: «Ты что, с ума сошел?! Конечно, поехали!» На следующий день нас уже показали по канадскому телевидению, потом в США. Меня стали называть Принц Серебряный. Нам устроили тур по Америке, затем была Венесуэла — месяц выступали в Каракасе. Местная пресса писала обо мне на первых полосах. Все публикации у меня сохранены в архиве.
— Дворник с Остоженки и мировая звезда?
— Если подумать, главное — не бояться мечтать. Когда я учился в школе в Пензе, на бобинном магнитофоне крутил песню Демиса Руссоса Souvenir, и я не мог представить, что однажды буду петь ее с ним дуэтом на сцене Кремля.
— Тогда в США был интерес ко всему советскому, а сейчас запрещают Чайковского и Рахманинова.
— Это же дурость.
— Но при этом Парижскую оперу возглавил наш соотечественник Семен Бычков, а голливудская звезда Рэйф Файнс поставил «Евгения Онегина», что стало событием.
— Простые люди в Европе любят русскую музыку, читают Достоевского и Пушкина. Марлен Дитрих, приехав в СССР, захотела встретиться с Константином Паустовским. Он приехал к ней в Концертный зал Чайковского — и мировая звезда в платье, расшитом жемчугами и бриллиантами, встала перед писателем на колени. Чтобы ни происходило, от своих зарубежных друзей я слышу только, что, они скучают по нам. Все-таки искусство всегда остается искусством.
Кстати, даже на расстоянии можно работать. Мы с Сарой Брайтман записывали дуэт I Will Be with You. Она — в Лондоне, я — в Москве. Когда мы отправили запись, получили от нее комментарий: «Скажите Сергею, чтобы он меньше пел фальцетом, а то подумают, что я у него на бэк-вокале».
А с Анной Нетребко дуэт так и не сложился. Она как-то написала: «Сережа, давайте сделаем дуэт». Я ответил, что нужно подумать над песней. Но так и не сделали.
— О чем сейчас мечтает Сергей Пенкин?
— Я мечтаю о возвращении худсоветов. Чтобы на сцену выходили не бездари, а талантливые певцы. Чтобы выступали не в трусах, а в красивых платьях и костюмах. Для меня Ирина Понаровская — пример того, как должна выглядеть артистка. Она — законодательница стиля. А еще я хотел бы открыть свой театр, чтобы талантливых ребят услышала публика. Я знаю, что есть певцы, которые поют лучше меня, но мы их не слышим. Не могут пробиться.
— Но сейчас масса телешоу, которые ищут таланты. Они вроде появляются, но вслед за первой известностью приходит забвение.
— Вот один мой ученик пошел на «Голос». Просил, чтобы я его сегодня послушал.
— Почему федеральный эфир не залог успеха?
— Потому что показывают не всегда самых талантливых. У кого-то нет денег, у кого-то — связей. А дальше всё равно нужно начинать с квартирников, ресторанов, концертов на пять-десять человек. Потом придут еще. И так раскручиваться.
— То есть «сама-сама»?
— Я по себе сужу. После программы «50 на 50» в 1991 году меня заметили, а потом пришел человек и предложил концерт в Харькове — мой первый сольник. Я сам пытался пробиваться на какие-то площадки. Надо показывать себя людям. Интернет не всем может помочь. Одно дело в телефоне слушать артиста, а другое — живьем.
«Я себя на 65 не чувствую»
— Вы пели партию Ленского в опере «Евгений Онегин» на сцене Днепропетровского театра оперы и балета. Не хочется вернуться в оперный театр?
— И без микрофонов пел! Хотя зачастую даже в опере используется подзвучка. Когда я пел в «Интуристе», мне предлагали Ла Скала. Я отказался. Театр красивый, музыка прекрасная, но там ты не растешь: поешь ограниченный репертуар. А на эстраде можно импровизировать, делать с голосом то, что в классике невозможно.
— Вас нечасто можно увидеть и на телешоу. Почему?
— Куда приглашают, мне неинтересно. А туда, где хотел бы появиться, — не приглашают.
— Вы были участником «Суперстар» в 2008 году. Несколько лет назад шоу реанимировали. Там можно увидеть тех, кого нечасто показывают на ТВ, но зрители их помнят. Вас туда не зовут?
— Зовут. Но я не хочу. Разве что ради зрителей. А чтобы меня оценивали люди, далекие от музыки… Ну не бывает так, чтобы яйцо курицу учило. Мне импонирует, как ведет себя Алексей Глызин — интеллигентно, без споров. А что доказывать и кому?
— А где хочется появиться?
— Например, в праздничных концертах. Не приглашают. Меня нет по-прежнему на радио. Значит, кто-то завидует, кому-то я конкуренцию составляю.
— Странно. Кремль собираете, а радиостанции не берут.
— Лучше так, чем наоборот. Когда артист из эфира не вылезает, а зал собрать не может. Я благодарен своим зрителям — они преданные. На мои концерты приходят как в картинную галерею: дети — посмотреть на Олафа, молодежь — из любопытства, а потом становятся постоянными зрителями.
— Вам исполняется 65. Для мужчин это пенсионный возраст.
— А я уже на пенсии. Мне дали ее в 62. Когда в первый раз получил пенсию и сообщил дома об этом, мы все вместе посмеялись.
— Много?
— 25 тысяч.
— А как же 30 тысяч, добавка к пенсии для заслуженных и народных артистов от Москвы?
— 40 тысяч. Представляете, 65 лет и 65 тысяч получаю (смеется).
— Хорошая пенсия.
— Я себя на 65 не чувствую. Не могу сидеть дома, люблю гулять, мне постоянно нужно чем-то заниматься. Жить надо сейчас, как в последний раз. Движение — это жизнь.
— А как прежде — на Остоженке гульнуть — можете?
— Могу. Вот сейчас ремонт закончу и приглашу друзей. Я благодарен им за помощь, потому что было много недоделок.
— Строители обманули?
— Недоделали как надо. Избаловались в Москве мастера, приходится искать строителей из провинции. Вот говорят, что не хватает рабочих рук. Так приглашали бы мужчин из деревень, вахтовым методом работали бы в столице. Зато заработали и построили себе новый дом.
— Все-таки в вас умер прораб.
— Надо больше хороших дел делать. Чтобы, когда тебя не будет, история твоя осталась.
— Вы же построили храм в Пензе.
— Построил. А теперь бы театр построить, но нужны большие деньги.
— За что еще у вас болит душа?
— За Театр оперы и балета в Саратове. Его много лет не могут отремонтировать. Это не ДК, это оперный театр. В Пензе сгорел драмтеатр — и за год его восстановили, сделали еще лучше. Очень хочется, чтобы нас услышали те, от кого зависит судьба Саратовского театра. Стыдно, что в городе с такими музыкальными традициями знаменитый зал не может принять зрителей. Это была прекрасная площадка с великолепной акустикой. Очень жаль, что так происходит.