Чувство, которое жило в Ане теперь, не имело названия. Это было не отчаяние — оно слишком пассивно. Не ненависть — она слишком горяча. Это было что-то тяжелое, минеральное, холодное. Что-то вроде «ледяного камня, подвешенного на тонкой нити прямо над солнечным сплетением», как она сама бы это сформулировала, если бы еще хотела формулировать что-то для него.
Она наблюдала за ним теперь как этнограф за ум. .рающим племенем. Или как врач у постели безнадежного пациента, в котором уже нет смысла ставить капельницы, но нужно вести карту угасания.
Она видела его спину, сгорбленную над ноутбуком в гостиной — эту спину она когда-то знала наизусть, каждую родинку, каждый позвонок под кожей.
Теперь это был просто топографический объект, оболочка человека, который когда-то был Сергеем.
Он двигался по квартире с осторожной, почти лабораторной тишиной, как будто боялся потревожить воздух, который они теперь делили. И это бесило её больше всего. Эта осторожность. Как будто она была хрустальной вазой, а не живым человеком, с которым он делил постель семь лет.
Она помнила другого Сергея. Того, чей смех был неожиданно громким и срывающимся, как у подростка, когда его заставали за просмотром глупого скетча.
Того, кто мог, устав после ночного дедлайна, принести ей в постель чашку чая и, сидя на краю, молча гладить её волосы, глядя в одну точку. Его пальцы тогда были тёплыми и твердыми, и в их прикосновении был немой вопрос: «Ты ещё здесь? Мы ещё вместе?» — и немой же ответ: «Да».
Она видела его руки сейчас. Они стали чуть более костлявыми, суставы выпирали резче.
Он часто сжимал и разжимал кулак, как будто разминая невидимую cramp — писательский зажим, хотя он не писал ничего, кроме кода. Этими руками он когда-то собрал для неё полку в кабинет, проклиная все на свете, но отполировав каждую кромку.
Этими же руками он ловил её за талию на кухне, чтобы украдкой поцеловать в шею, пока она мыла посуду. Теперь эти руки были заняты только собой. Они стали руками постороннего человека. И этот посторонний был мастером в том, чтобы не касаться. Не касаться её кружки на столе. Не касаться её свитера, висящего на спинке стула. Не касаться её жизни.
Иногда, ночью, когда он думал, что она спит, она приоткрывала глаза и видела его профиль на соседней подушке. Лунный свет лепил из его лица скульптуру — ту самую, с «бледным огнем» интеллекта в затуманенном взгляде.
Он смотрел в потолок. И в этом взгляде, который он уже не скрывал, она читала не злобу и не расчёт. Она читала то же самое, что чувствовала сама: оглушительное, немое недоумение. «Как мы дошли до этой жизни? Каким поворотом, каким неверным шагом мы свернули с той дороги, где смеялись в тёмной прихожей?»
И вот тогда, в эти ночные минуты, каменное чувство внутри неё давало трещину. Из трещины сочилась не жалость. Нечто более опасное и горькое. Это было признание в поражении.
Не его поражении. Их общего дела. Их совместного проекта под названием «Мы». Они оба были талантливы, оба вложили всё, оба боролись изо всех сил — но проект был изначально порочен в фундаменте.
В её потребности в поэзии и его — в логике. В её стремлении к слиянию душ и его — к сохранению личных границ. Они пытались говорить на разных языках, думая, что любовь — это универсальный переводчик. Оказалось, нет.
Она любила его. Да, именно так, в настоящем времени. Но её любовь теперь была похожа на любовь к прекрасной, но ядовитой планете, на которую больше нельзя высадиться. Она восхищалась его умом, который мог разобрать на части любой сложный процесс. Скучала по его тихому, сосредоточенному хмурому взгляду, когда он что-то чинил.
Даже его раздражающая привычка оставлять носки не там, где надо, вызывала теперь не злость, а приступ странной, щемящей нежности — «привычка — вот что остаётся от любви, когда сама любовь уже ум..рла» (какая-то французская писательница, она забыла кто).
Но любить — не значит быть вместе. Любить можно и на расстоянии. На расстоянии одного матраса, который стал вдруг шириной с пропасть. Она любила того Сергея, который был. А тот, что жил с ней сейчас, — был его тенью, его бледным двойником, запертым в такой же, как у неё, скорлупе одиночества.
И самое ужасное было то, что, глядя на эту тень, она чувствовала не злорадство и не торжество. Она чувствовала тоску по союзнику. По тому, с кем можно было бы обсудить, как жестоко и несправедливо устроен мир, разлучающий двух людей, которые до сих пор могут одним взглядом узнать друг в друге того самого человека из столба света в офисе. Но её союзник в этой битве с миром был теперь её противником в битве за тостер и диван.
Поэтому она молчала. И наблюдала. И несла свою ночную вахту у постели уми..ающей любви, зная, что утро принесёт только новый день холодной войны, где главным трофеем будет не победа, а право уйти, не обернувшись.
