Глава 26: Противостояние
С каждым днем Мария слабела. Беременность, которая должна была наполнять силой, высасывала из неё жизнь, словно корни ядовитого растения. Щёки впали, под глазами легли тёмные, синеватые тени, а кисти рук стали прозрачными и холодными, как осенний лёд. Она спала по восемнадцать часов в сутки, но покоя не находила. Её сны были не снами, а вторжением.
Она стояла в бескрайней, мёртвой степи под багровым, пульсирующим небом. Ветра не было, но слышался шепот — тысячи голосов, сливавшихся в один шипящий звук. Из-под земли, сквозь потрескавшуюся глину, прорастали чёрные, скрюченные, как обгоревшие ветви, пальцы и хватали её за лодыжки, тянули вниз. А в животе шевелилось не тепло новой жизни, а колючий, ледяной комок. Она просыпалась с криком, зажатым в горле, с ледяным потом на лбу и с чётким, невыносимым ощущением: внутри неё живёт что-то чуждое, что наблюдает за ней из темноты её собственного тела.
Айтылын почти не отходила от неё. Дым сухой полыни и можжевельника теперь постоянно висел в избе, горький и едкий. Шаманка рисовала углём сложные переплетения защитных знаков на порогах, оконных рамах и на самой Марии — тонкие узоры на запястьях, лбу, над пупком. Её пальцы, сухие и твёрдые постоянно ощупывали живот Марии, прислушиваясь не к сердцебиению ребёнка, а к иному ритму — тягучему, медленному, как биение сердца спящего вурдалака.
— Он торопится, — шептала Айтылын, глядя в пустоту поверх головы спящей Марии. Её глаза видели то, что было скрыто. — Он хочет успеть к зимнему солнцестоянию. Когда ночь длиннее дня, а границы миров тоньше листа бумаги.
Она вышла из избы в предрассветный час, когда сама ткань мира Талбы казалась тонкой и хрупкой, как лёд на луже. Влажная, серая тишина висела густым саваном, и в ней не шевелилось ничто, будто всё живое притаилось, ожидая исхода. Небо на востоке было цвета старого синяка — грязно-лиловым, с желтоватыми подтёками. Айтылын прошла к самой опушке, к старой сосне, расщеплённой некогда молнией пополам, но упрямо стоящей, слове два чёрных, обгорелых стража. Дерево было воротами в иное, и она знала это.
— Выйди, Уйгулун, — сказала она негромко. Но её голос не нарушил тишину — он разрезал её, как отточенный клинок холодной стали разрезает шёлк. Слова упали на землю и впитались, став вызовом. — Поговори со мной. Не прячься в тени чужой души.
Воздух перед ней сгустился, будто сама плотность реальности изменилась. Он не просто заклубился туманом — он завихрился, образовав воронку, из которой стало проступать нечто. Очертания были неясными, дрожащими, как мираж, но узнаваемыми.
«Айтылын. Старая помеха. Ты встала на пути. Но ты не остановишь меня.»
Голос не был звуком. Это было прямое вторжение в сознание — скрип ржавых ножниц по кости, шелест сухих, трухлявых листьев, осыпающихся в пустую могилу. Он шуршал в самой черепной коробке, вызывая тошнотворный холод в желудке.
— Я дам тебе шанс, — твёрдо, без колебаний ответила шаманка. — Сейчас, пока ещё не пролилась невинная кровь в этом мире, пока твоё сюнесин не запятнало себя окончательно чужой болью и насилием. Прекрати это. Отступи. Вернись к своему арангасу, к своему родовому дереву. Жди своего истинного часа, своего чистого перерождения в плоть младенца своего же рода. Это твой путь.
Туманная фигура вздрогнула, и от неё волной прокатился леденящий ветер, который не колыхнул ни травинки, но проник под кожу Айтылын, пытаясь добраться до костей.
«Ждать?!» — мысль ударила, как молот, и в ней была сконцентрирована вся горечь векового томления, скитания в небытии. «Я ждал! Сотни лет в темноте, в холоде, который проникает глубже, чем любая зима! В тоске по теплу плоти, по вкусу воздуха, по тяжести в костях от усталости! А что мне дало это ожидание? Забвение! Мой род… они разучились читать знаки, оглохли для шёпота земли! Они носят обереги, не зная имён, что на них начертаны! Меня стёрли. Нет для меня места у их очага. Мне некуда возвращаться! Только здесь… только в этой изнанке я ещё хоть что-то значу!»
— Тогда ты найдёшь покой иной! — воскликнула Айтылын, и в её голосе, всегда таком ровном, впервые прорвалась горькая, почти материнская жалость к этой исковерканной вечностью душе. — Ты уйдёшь в небытие, как уходит уставший путник в сон без сновидений. Как положено тому, чья песня спета. Это тоже освобождение!
«Небытие?! Вечность в этой серой мути, как ты?! Вечно стоять на страже мира, который отверг тебя?! НЕТ!» Фигура Уйгулуна выросла, наполнилась ядом и мощью, стала чётче.
«Я выбираю плоть! Любую плоть! Я буду жить! И я буду мстить! За своё забвение, за одиночество длиннее, чем время рек! Я наполню их дома страхом, который будет сочиться из щелей! Их тела согнёт хворь, корни которой будут тянуться из моей могилы! Пусть они наконец познают холод, который я глотнул! Пусть их мирок треснет от моей тоски!»
Его ярость была осязаемой. Вокруг Айтылын иней запрыгал по пожухлой траве живыми, острыми кристаллами. Капли смолы на ветвях мёртвой сосны замёрзли с тихим, злым щелчком, превратившись в чёрные, острые слёзы. Ледяные пальцы попытались схватить её за лодыжки, вцепиться в подол платья.
— Ты выбрал порочный путь, Уйгулун, — голос Айтылын прозвучал не как угроза, а как констатация страшного факта. — Ты стремишься не к жизни, а к вечной смерти души. Ты не сын, желающий возродиться, а тень, жаждущая поглотить чужой свет. И знай: сам мир, чью суть ты попираешь, не позволит тебе это сделать. Талба этого не допустит.
При этом слове эфирное тело духа не просто содрогнулось — оно искривилось, будто пространство вокруг него на мгновение сжалось и стало враждебным. Туманные очертания поплыли, и жёлтые огоньки глаз вспыхнули животным, паническим страхом.
«Талба…? Я не нарушаю законов Талбы.» Его мысленный голос, прежде полный ярости, дрогнул.
Шаманка выпрямилась, и её фигура вдруг показалась не хрупкой, а подобной древнему менгиру, воткнутому здесь, на границе, как предостерегающий знак.
— Много веков не совершались кровавые ритуалы в Талбе то что ты хочешь сделать может вызвать гнев Талбы, она уже смотрит на тебя, Уйгулун. Она уже заметила дыру, которую ты пытаешься прожечь.
Воздух вокруг стал густым, тяжёлым, будто давление изменилось. Она сделала шаг вперёд, и пучок полыни в её руке вспыхнул ярким, чистым пламенем, не дающим тепла, но отгоняющим тьму.
— Это твой последний шанс, — прозвучал голос Айтылын, и каждое слово было тяжелым, как камень, положенный на весы судьбы. — Отступи. Пока не зашло всё слишком далеко. Пока не стёрлась последняя черта, отделяющая духа, жаждущего жизни, от тени, жаждущей лишь разрушения. У тебя ещё есть шанс.
Она сделала шаг вперед, и её босые ступни, казалось, не касались инея.
— Шанс на перерождение в своём роду. Не через насилие, а через память. Я помогу найти твоих. Я услышу эхо твоего имени в ветрах между мирами. Я помогу им вспомнить запах твоих костров, узор твоих снов. Они вспомнят. И тогда для тебя откроется дверь, а не пролом в стене.
И из самой глубины туманной фигуры, из того места, где когда-то билось сердце, вырвался не звук, а волна. Глухой, бесконечно горький рёв обиды. Это был рёв не просто духа — это был рёв самой несправедливости бытия, отзвук боли всех забытых и отвергнутых.
«Слишком поздно, старая карга! Слишком поздно для твоих сладких сказок!» — мысленный вопль ударил по сознанию Айтылын, и в нём уже не было колебаний, только всепоглощающая, слепая решимость. «Я уже вошёл в эту плоть! Я уже чувствую её тепло — чужое, но живое! Я слышу, как бьётся это сердце, и с каждым ударом оно становится… моим! Я уже пустил корни в этом нерождённом теле! Я ВОЗРОЖДУСЬ! Не через твои молитвы и поиски, а через силу! А вы… вы все, кто стоит на моём пути, поплатитесь! Я сделаю из вашего страха ступени, по которым взойду в мир живых! И первым, на чью шею я ступлю, будешь ты!»
Рёв стих, оставив после себя звенящую, ледяную пустоту и фигуру духа, которая снова сгустилась, наполнившись ещё более мрачной, бесповоротной решимостью. Переговоры были окончены. Фигура рванулась вперёд, ледяной вихрь ударил в Айтылын, пытаясь погасить пламя в её руке. Но она упёрлась ногами в землю, и пламя лишь взметнулось выше, издавая треск, похожий на щелканье кнута.
— Тогда война, — спокойно констатировала Айтылын, и её глаза затвердели, как обсидиан. — И ты её проиграешь.
Призрак с шипением отступил, растворившись в предрассветном тумане. Иней на траве растаял, оставив после себя чёрные, обгорелые стебли. Айтылын тяжело перевела дух. Спина ныла от напряжения. Она повернулась и пошла обратно к избе
***
В ожидании продолжения приглашаю вас почитать другие рассказы автора в этой подборке
или роман "Ведьма кот и дверь на чердаке" , опубликован полностью,
или повесть "Библиотека теней" , которая тоже опубликована целиком.
* * *
Если вы дочитали до конца, поддержите автора, подпишитесь на канал, поделитесь ссылкой, это поможет в продвижении канала.
Ставьте лайки, если нравится. Ставьте дизлайки, если не нравится. Пишите комментарии. #фэнтези #мистика #книга #рассказ #роман