Пушкин – наш. И все!
Пушкин – наше все! Кто не слышал в последние годы эту модную фразу? Кто не повторял ее с легким оттенком иронии, которую и надлежит испытывать по отношению к расхожему штампу?.. Правильно, практически все.
А кто из благодушно иронизирующих готов ответить, чья это фраза, и что, собственно, имел в виду сказавший эти слова? Вот то-то же… Давайте откажемся хотя бы сегодня от снисходительных улыбок и вопросов «А кого-нибудь, кроме Пушкина, вы знаете?». Сегодня, в день кончины поэта после дуэли, признанный Днем его памяти.
До черной речки
Дуэли… Их было много в жизни Пушкина. Начиная с 17 лет, юный Александр, вспыльчивый и дерзкий, ежегодно кого-то вызывал или сам получал вызов. Только в 1819 году – четырежды! Причины – разные: стихи, сочтенные оскорбительными, любовное соперничество, нечестная игра… Поединки чаще отменялись, но четырежды все-таки состоялись. Два раза оба дуэлянта промахнулись. Еще раз поэт отказался стрелять в промахнувшегося прапорщика генерального штаба, уличенного в шулерстве.
А вот с Вильгельмом Кюхельбекером, дорогим лицейским другом Кюхлей, Пушкин стрелялся. Из-за стихов, конечно. Многотерпеливый Вилинька не вынес эпиграммы – той самой, знаменитой: «Так было мне, мои друзья, и кюхельбекерно, и тошно». И так разгневался, что даже всерьез стрелял… Впрочем, дело кончилось смехом. И как же далеки были хохочущие мальчишки от заснеженной Черной речки…
Пролетели 18 лет. Утро 8 февраля (27 января по старому стилю). По свидетельству В.А. Жуковского, Александр Сергеевич с утра бодр и весел, после чая много писал, потом радостно встретил своего секунданта Константина Данзаса и ровно в час дня вышел из дому.
Но перед этим он уединялся с Данзасом в кабинете, где подарил Константину Карловичу один из своих любимых перстней – с бирюзой.
Перстень с сердоликом
Их было два, любимых: с бирюзой и сердоликом. Поэт верил в силу камней и любил сердолик: камень удачливых любовников, ясновидящих, оберег от предательства и лжи. Большое витое золотое кольцо с крупным восьмиугольным камнем ему подарила графиня Елизавета Воронцова. На камне была вырезана восточная надпись. Поэт верил, что она имеет сакральный смысл. Впрочем, когда многие годы спустя специалисты сделали перевод, выяснилось: на перстне вырезано просто имя владельца - Сикха, сын почтенного реббе Иосифа, да будет благословенна память его.
Пушкин часто использовал кольцо как печать, сохранилось несколько писем с отчетливым оттиском камня. Но ведь говорят, именные кольца помогают лишь тем, для кого они сделаны. Может быть, поэтому любимый талисман не уберег своего владельца от смерти?.. Пушкин был суеверным, известно его трепетное отношение к приметам. Как же понять, что он снял с руки оберег от внезапной смерти - кольцо с бирюзой и надел сердолик, защиту от неверности? Неужели боялся предательства больше смерти?..
Перстень унаследовал Василий Андреевич Жуковский, решив, что талисман Пушкина должен потом переходить к лучшему литератору своего времени. В глазах Жуковского таким стал Иван Сергеевич Тургенев. Тот, в свою очередь, хотел, чтобы перстень получил Лев Николаевич Толстой, но воля писателя не была выполнена: Полина Виардо через несколько лет после смерти Тургенева передала кольцо в Пушкинский музей, откуда оно было украдено в 1917 году…
Но вернемся на берег Черной речки.
Условия поединка не оставляли шанса уцелеть обоим противникам: они стрелялись с десяти шагов. Первым выстрелил Дантес. Пушкин упал лицом в снег и на несколько минут потерял сознание. Когда к нему бросились, пришел в себя и резко крикнул, что имеет достаточно сил для выстрела. Пуля пробила Дантесу руку и удержалась за металлическую пуговицу мундира…
Константин Данзас потом оправдывался, что узнал о своем секундантстве лишь за несколько часов до дуэли, у него не было времени обеспечить присутствие врача. Истекающего кровью поэта дотащили до саней и повезли по ухабистой дороге.
Да, споры о том, можно ли было спасти Пушкина тогда, удалось бы это с возможностями современной медицины, продолжаются больше ста лет. Скажем лишь, что в 1837 году операций на брюшной полости еще попросту не делали. Пушкин страдал от мучительных болей еще почти двое суток. Страдал настолько, что даже хотел застрелиться… Но успел привести в порядок дела, со всеми проститься и получить прощение.
«Глашатай великих истин»
Отпевание было назначено на 1 февраля в Исаакиевском соборе, были даже выданы специальные «билеты». Однако ночью тело перенесли в Конюшенную церковь - Пушкин был ее прихожанином. Молва быстро распространила известие о том, где будет отпевание. Вскоре площадь вокруг Конюшенной церкви «представляла собой сплошной ковер из человеческих голов», мужчины стояли без шапок.
А в ночь на 3 февраля заваленный соломой гроб с телом поэта в простых дрогах тайно вывезли в Псковскую губернию. Вслед прозвучит пылкое лермонтовское «Погиб поэт, невольник чести…» А через 20 с лишним лет и будет написано то самое «Пушкин – это наше все».
Эта мысль была высказана в 1859 году русским писателем и мыслителем Аполлоном Григорьевым. Он считал, что поэты — «глашатаи великих истин и великих тайн жизни» и видел в Пушкине воплощение всего самобытного, особенного, что есть в русском народе, что отличает его сознание и даже образ жизни от представителей «других миров».
Вот полная цитата из его статьи «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина»: «А Пушкин — наше все: Пушкин — представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. Пушкин — пока единственный полный очерк нашей народной личности, самородок, принимавший в себя, при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организмами, все то, что принять следует, отбрасывавший все, что отбросить следует, полный и цельный, но еще не красками, а только контурами набросанный образ народной нашей сущности, образ, который мы долго еще будем оттенять красками».
Аукаемся именем поэта
Мог ли предвидеть Аполлон Григорьев, что в начале XX века перед лицом неминуемой гибели, краха старого мира поэты условятся перекликаться («аукаться») именем Пушкина «в надвигающемся мраке»? Мог ли представить Владислав Ходасевич, который и предложил в 1921 году отыскивать единомышленников, «своих», через отношение к Пушкину, что в лютые блокадные дни 1942 года в Ленинграде у дома на Мойке, 12 сойдутся несколько человек, чтобы отметить годовщину смерти Пушкина, и что слова «Красуйся, град Петров, и стой / Неколебимо как Россия...» приобретут новый, всепобеждающий смысл?
А еще годы спустя писатель Виктор Конецкий сформулирует ту же мысль по-своему: «Заграница деликатно недоумевает по поводу нашего преклонения перед Пушкиным, ибо смертельно скучает над «Онегиным». Русский же, и не читавши «Онегина», за Пушкина умрет. Для русского нет отдельно «Онегина» или «Капитанской дочки», а есть ПУШКИН во всех его грехах, шаловливости, дерзости, взлете, языке, трагедии, смерти...»
А через 145 лет после гибели поэта слова Аполлона Григорьева зазвучали немного иначе: «Пушкин наш. И все!» Это не постмодернистская шуточка. Это ответ киевскому режиму, объявившему войну Александру Сергеевичу. Ответ разрушению и осквернению памятников поэту, изъятию его произведений из программы украинских школ. Именно так появился проект профессионального исторического журнала "Родина" и "Российской газеты". А цитата из XIX века зажила новой жизнью, доказав: главное остается с нами. Если надвигается мрак – мы, как и прежде, аукаемся именем Пушкина.
Юлия Черепнина