Глава 7
Я смотрю на неё — и снова поражён. Она смеётся так, будто в этом мире нет места боли. Танцует — легко, как будто
земля под её ногами лишь фон для полёта. Поёт — и голос её звучит, словно обещание света в самом сердце тьмы. Даже Олли, наш вечный хмурый бармен, не может устоять перед её чарами. Он улыбается, хотя до её появления казалось
—забыл, что такое радость. Моё сердце каждый раз замирает, когда наши взгляды пересекаются. Кто-то назовёт её дерзкой. Непостоянной. Слишком свободной для этого мира. Но я знаю правду: это она. Та самая. Та, которую я ждал всю свою жизнь, даже не осознавая, что жду.
Она не охотится за богатством или властью. Ей не нужно ничего, кроме жизни — настоящей, живой, без масок и
условностей. И я чувствую… да, я почти уверен, что нравлюсь ей. Не сразу, не сразу — но в её взгляде, в каждом движении есть отзвук чего-то большего. Чего-то, что нельзя назвать просто симпатией.
Ещё совсем недавно связь наша была невозможной. Я бы обрёк её на скорбь, на боль, на долгие ночи в одиночестве — ведь моя судьба была предрешена. Но теперь… всё изменилось. Всевышний дал мне второй шанс. И я не упущу его. Не позволю себе снова упустить то, что было предназначено мне с самого начала.
Я должен быть рядом. Закружить её в танце. Прошептать признание в любви. Попросить руки. Обещать ей целую жизнь, которую раньше не смел даже представить. Нельзя терять ни секунды. Да, кто-то скажет, что я слишком быстро решил, что ничего не знаю о ней. Но разве меня должно волновать чужое мнение? У меня странное чувство — будто я знал её всегда. С того самого дня, как она вошла в наш бар, внутри меня проснулось что-то глубоко родное. Будто наша история началась задолго до встречи.
Сны прекратились. Те самые — жуткие, безликие, но от которых ты просыпался с криком, который не мог вымолвить. Раньше я боялся закрывать глаза. Прежде чем лечь, я напивался до беспамятства, лишь бы их не видеть. А теперь — они исчезли. Как будто ушли вместе с её появлением. Словно она своим светом прогнала мою тьму.
И это ещё один повод любить. Оберегать. Защищать. Она — моя. Моя…
Бар был полон, как обычно в это время: кто-то тихо потягивал виски, кто-то уже шумно обсуждал проигрыш в кости
или новую партию рома. Всё бы ничего, но когда дверь распахнулась и внутрь вошла Гертруда — местная блондинка с формами, которые она умела подать так, будто каждый её шаг был частью заранее продуманного спектакля, — в воздухе
повисло напряжение. Она сразу же направилась к Джеймсу, покачивая бёдрами, будто посылала всем окружающим невидимый сигнал: «Я здесь. Он мой». Хотя Джеймс и не скрывал, что к таким сигналам давно охладел.
Они знали друг друга давно. Несколько месяцев назад он позволил себе одну ночь — из любопытства, может
быть, из скуки. Но после этого Гертруда решила, что получила прямой билет в его жизнь. Как он их называл — «золотоискательницы», «дамы для разбавления ночей», «временные отвлечения». Она же считала себя чем-то большим. Особенно после того, как пошёл слух о его недуге. Тогда все эти женщины, что раньше лишь мелькали на периферии внимания, вдруг сошли с ума. А теперь, с тех пор как Джеймс начал проводить всё больше времени с Адель, они буквально пустили пену от злости.
— Здравствуй, Джеймс… — промурлыкала Гертруда, подходя ближе. Её голос звучал так, будто она пыталась
соблазнить не человека, а самого дьявола. — Не хочешь сегодня выпить вина? Расслабиться?
Джеймс даже не поднял глаз.
— Нет, Герти. Мне это неинтересно. И прошу тебя — прекрати клеиться ко мне.
— Ну милый… — снова ласково, почти шипя, как змея перед броском. — Я никак не могу забыть ту ночь… Как ты можешь игнорировать мои чувства?
— Какие чувства? — наконец взглянул он на неё. — Ты была такой же, как многие другие. Просто способ разбавить
скуку. Не более того. Герти, послушай совет — раньше это было даже забавно, как вы стелитесь, стоит меня пальцем поманить. Теперь — раздражает. Пока ты ещё ликвидна, найди себе хорошего мужика и живи нормальной жизнью.
Гертруда надулась, но не отступила. Это было в её духе.
— Это всё из-за этой девчонки? — спросила она, хмурясь. — Из-за Адель?
И тут же, демонстративно и небрежно, она показала пальцем на девушку, которая сидела в дальнем углу бара,
за столиком у окна. Джеймс проследил за взглядом Герти и заметил, как Адель чуть приподняла бровь. Она заметила. Подумал он. И, судя по всему, уже направляется к ним.
— То же мне, красавицу нашёл, — продолжила Гертруда, стараясь говорить громко, чтобы Адель услышала. — Ни кожи ни рожи. Ни стиля. Поёт вообще отстой.
— Вы это сейчас обо мне говорите? — спокойно, почти безэмоционально обратилась Адель, подходя к их столику. —
Спасибо, что делитесь мнением вслух.
Гертруда фыркнула:
— Хм, было бы о ком говорить. Ты вообще кто такая? Очередная приезжая? Не местная. Чужая.
Последнее слово она произнесла с таким презрением, будто «чужая» — это худшее, что можно сказать о человеке.
— Я Адель, — ответила та, не повышая голоса. — Если интересует. Живу в доме на холме. Работаю в баре. Люблю
читать, иногда пою, и да — у нас с Джеймсом общие друзья. Так что, если у вас есть конкретный вопрос, задавайте. А если нет — то я, возможно, вернусь к своему чаю.
— Я хочу, чтобы ты свалила из нашего города, — заявила Гертруда, скрестив руки на груди. — Я тебе не доверяю.
— Если честно, — ответила Адель, чуть наклонив голову, — я думала остаться… навсегда.
— Что?! — воскликнула блондинка, как будто её только что ударили по лицу.
— Да, места у вас больно красивые, и работа есть. Почему бы и нет?
— Я как житель этого города против! — заявила Гертруда с пафосом, достойным королевы.
Джеймс наблюдал за происходящим, едва сдерживая улыбку. Только весёлые искры в его глазах выдавали настоящее
настроение.
— Герти, — сказал он, — прости, но когда жители города начали решать, кто может здесь жить, а кто — нет?
Пожалуйста, избавь наше общество от своей детской истерики и иди домой.
— Я хочу решить наш спор честно! — заявила Гертруда, не желая сдаваться.
— Это как? — поинтересовалась Адель, склонив голову набок.
— По результатам какого-нибудь соревнования!
— Например? — уточнил Джеймс, уже предчувствуя, что сейчас будет что-то глупое.
— Ну ты же любишь мотогонки? Давайте устроим гонку — команда на команду. Двое на двое.
— Если выиграю я или участник моей команды, — начала Гертруда, — ты перестанешь общаться с этой девушкой… и она покинет этот город навсегда.
— А если мы выиграем? — спросила Адель.
— Тогда оставим всё как есть, — с недовольной миной ответила Гертруда.
— Значит, мы выиграем, — уверенно заявил Джеймс, улыбаясь. — Назови время — устроим это маленькое шоу. Хоть мне и не нужно, но мне ненавистно слышать ваши гадости в сторону Адель. Поэтому мы выиграем, и эти сплетни наконец должны закончиться. А если нет… — он наклонился к самому уху Герти, чуть коснувшись плеча, — я сам лично вывезу тебя и твою шайку из этого города… в мусорных мешках.
Гертруда замерла. Лицо побледнело. А Джеймс отошёл, чувствуя, что ему срочно нужно принять душ и смыть с себя всю эту грязь.
Ещё долго она стояла у бара, пила и активно что-то обсуждала со своей подругой. Кажется, планы менялись. Но одно
было ясно — это ещё не конец.
Глава 8
Гертруда назначила срок подготовки к гонке — ровно неделю. Для Джеймса это было даже слишком много времени, ведь чем дольше он ждал, тем сильнее хотел поставить точку в этой истории раз и навсегда. Но для Адель — неделя стала подарком. Временем, чтобы научиться ездить, понять байк, почувствовать его как продолжение себя. И, возможно,
время, чтобы стать ближе к нему. Он не мог позволить, чтобы с ней что-то случилось. Не в гонке. Не в жизни. Поэтому, прежде чем начать тренировки, он решил позаботиться о самом важном — о её безопасности. Так появился мотоциклетный комплект: кожаная куртка с аккуратными вставками тёмно-синего цвета, плотные штаны, перчатки… и, конечно, шлем. Но не просто шлем, а особенный — чёрный, с закруглёнными линиями и двумя кошачьими ушами
сверху.
— Ухты… спасибо, Джеймс! Это невероятно круто! — воскликнула Адель, беря шлем в руки так, будто он был
настоящим сокровищем. Её глаза блестели, лицо светилось от радости. Она надела его с такой серьёзностью, словно получала корону, и немного покрутилась перед зеркалом, рассматривая себя под разными углами.
— Ну как? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Грозная гонщица или всё ещё пушистый котёнок?
Джеймс усмехнулся, складывая руки на груди.
— Ты всегда будешь котёнком. Даже если оденешься как самая опасная гонщица на трассе.
— Тогда я приму этот облик с гордостью, — ответила она, делая театральный поклон.
Но потом взгляд её стал мягче. Она подошла ближе, чуть наклонила голову набок:
— Спасибо, Джеймс. Это действительно очень милый жест. Я чувствую, что ты обо мне заботишься. Более
того… ты веришь в меня.
— Я всегда в тебя верил, — сказал он, не отводя взгляда. — Но теперь мне нужно научить тебя всему, что знаю. Как
управлять мотоциклом, как чувствовать дорогу, как не терять контроль. Это будет сложно, но я рядом. Каждый день. Каждый поворот.
Адель улыбнулась.
— Значит, мы выиграем.
— Да, — кивнул он. — Мы выиграем. Потому что я не собираюсь терять тебя. Ни в гонке. Ни в жизни.
Адель покраснела, но не растерялась — наоборот, в её глазах проснулось что-то тёплое и знакомое, будто ответ на
невысказанный вопрос лёг прямо перед ней. «Это место действительно станет мне домом», — подумала она, примеряя остальной комплект экипировки: плотные кожаные штаны, куртку с аккуратными вставками цвета полуночи и мягкие перчатки, которые облегали руки, словно вторая кожа.
Три дня усердных тренировок пролетели как один миг. Каждый день начинался с рассвета, когда воздух ещё хранил прохладу ночи, а лес шелестел листвой, будто одобрительно наблюдал за их занятиями. Джеймс был строг, но терпелив. Он показывал, как держать руль, как входить в повороты, как слышать двигатель, чувствовать его ритм. И каждый раз,
когда он прикасался к её рукам, поправляя хват или позицию, между ними пробегала еле уловимая искра — такая, что ни один из них не решался назвать вслух.
Но они оба чувствовали.
За эти три дня Адель научилась ездить не хуже профессионального гонщика. Ловко маневрировала, легко входила в
виражи, чувствовала байк, как продолжение себя. Джеймс же не сбавлял оборотов — напротив, он стал быстрее, точнее. Не мог позволить себе даже мысли о том, что кто-то может обогнать его на этой трассе. Особенно теперь, когда всё зависело не только от него.
На четвёртый день они закончили учиться раньше обычного. Солнце уже опускалось к горизонту, окрашивая небо в
медовые и багряные тона. Они поехали в их любимое место — на ту самую поляну на опушке леса, где деревья тихо шептались между собой, а воздух пах хвойной свежестью и дымом костра.
Адель сидела на старом пне, обхватив колени руками, рядом лежала гитара. Джеймс расположился чуть поодаль,
опершись спиной на сосну, наблюдая за девушкой. Она начала показывать ему простые аккорды, те самые, что звучат как первый шаг в музыку.
— Это просто, — говорила она, нежно нажимая на струны. — Главное — не бояться боли. Пальцы привыкнут.
Джеймс же хмурился, повторяя за ней движения, и ворчал:
— Как можно добровольно причинять боль пальцам? Это издевательство над человеческим телом! Она смеялась. Тихо, счастливо.
— Зато потом — музыка. И это стоит того.
Он вздохнул, но продолжал пробовать. Хоть и сопротивлялся каждому движению, но делал это с упорством,
которое она давно полюбила в нём.
— Адель?
— Да?
— Спой для меня… — сказал он тихо.
— Я никогда не устану слушать твой голос.
Адель не колебалась. Подняла гитару, положила на колени, закрыла глаза и запела. Её голос звучал над костром, взвиваясь в вечернем воздухе, как искры, что летят вверх, чтобы коснуться звёзд.
- Ты услышишь её первым
Синяя даль небосвода безмятежна,
как всегда,
Почему? На земле осталась горькая печаль.
Ведь она — мой завтрашний день,
Омрачает вновь тоской безпросветной.
Наша судьба иногда несправедлива и
строга,
Но не смей поддаваться горю — тогда
Беда обойдёт твой дом стороной,
Солнца свет прольётся во тьме безбрежной.
Лишь вперёд — никогда не отступай,
Сильным будь, не страшись, не предавай.
Ветра нашепчут мне мелодию небес,
А счастье — просто жить и искренне любить.
Как малое дитя, лишь верой я жива,
Быть может, это истина, которую искали долго мы.
Я рядом — обернись, руки моей коснись,
Растопим этот лёд, и сердце оживёт.
Печали не настигнут нас — только
назад не смотри.
Свет ничего не позволит, даже в мыслях утаить.
Почему? Кто-то вправе Его именем вершить и ломать —
Чужую судьбу, отбирая жизнь у людей невинных.
Я не хочу потерять однажды то, что
В сердце моём разливается — живительным, нежнейшим теплом.
С тобой разделить радость этих чувств — прошу, позволь мне.
Я дышу, я живу — завтрашним днём.
И с небес о любви ветер поёт…
Мечты растаял след в бескрайней
вышине,
На память — только тень, свою оставит мне.
Вернуться не дано — что было, то прошло.
Но жив ещё волшебный свет, что хранит меня от бед.
Сгустилась тьма вокруг — клянусь,
не отступлю, я с нею вновь сражусь.
Я больше не боюсь — ведь даже если ты ушёл, в сердце моём навсегда.
Ветра шептали мне мелодию небес…
Молила всей душой — возьми меня с собой.
Рассыпалась мечта, но верю: однажды мы
Вместе её воскресим…
Последний аккорд затих, растворившись в тишине вечера. Джеймс сидел, не шевелясь. Глаза блестели, взгляд — глубокий, задумчивый. Он не ожидал, что слова будут настолько… его. Что песня коснётся чего-то внутри, что давно спало под слоем боли и одиночества.
— Это… была для меня? — спросил он, почти шёпотом.
— Для нас, — ответила Адель, глядя ему прямо в глаза. — Я написала её после одной из наших тренировок. Когда
поняла, что ты — не просто человек, который учит меня ездить. Ты тот, кто помогает мне жить. Даже тогда, когда думаешь, что не можешь.
Он не ответил сразу. Только подошёл к Адель, медленно, будто не решался нарушить тишину, которая повисла между ними после её песни. Сидя рядом у догорающего костра, он смотрел на неё так, словно видел впервые. Её лицо было мягким в свете пламени, волосы растрепаны, глаза — полные чего-то большего, чем просто вечер у костра.
Он протянул руку. Медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть миг. Пальцы его дотронулись до её ладони —
сначала едва ощутимо, затем увереннее, словно находя опору в чём-то реальном, живом.
Адель не отняла руки. Наоборот — слегка сжала его пальцы, будто хотела сказать: «Я здесь. Я не уйду».
Джеймс вздохнул. Не громко, но глубоко — как человек, который долгие годы держал внутри себя что-то важное, и
вот наконец освободился.
— Я ждал тебя всю свою жизнь, — произнёс он, почти шёпотом. — Даже не знал, что именно тебя. Но теперь… теперь
понимаю. Что это ты. Та, ради которой стоит бороться. Жить. Верить.
Адель смотрела на него долго. Не отводя взгляда. В её глазах светились не только пламя костра, но и что-то
гораздо более тёплое. Что-то, что не исчезнет даже в самые холодные ночи.
— Я тоже тебя искала, — ответила она тихо. — Не знала, как ты выглядишь, где живёшь или как зовут. Но
чувствовала… где-то там, за всем этим, есть тот, кто меня ждёт. И я нашла тебя. Она сжала его руку ещё крепче. Не
как прощание. А как обещание.
Воздух между ними стал плотнее, наполненный не словами, а тем, что они уже не могли выразить ими. Костёр мерцал
позади, бросая тени на траву, деревья стояли тихо, как будто тоже слушали.
Лес не шумел. Только ветер порой пробирался сквозь листву, как шепот, повторяющий одно простое слово: «Наконец».
И они остались так — рядом, в тишине, которую не нужно было заполнять. Они просто были. Рядом. И этого было
достаточно.