Матвей Саранцев пропал бесследно несколько лет назад. Два года, восемь месяцев и семнадцать дней, если быть точным. Другом Травникову он не был, они жили в одном доме, на одной лестничной площадке, дверь против двери, но приятельствовали, в отличие от остальных соседей, от которых простого «здрасьте» не дождёшься и в большой праздник, а не то что в будний день. Часто курили пролётом ниже, сидя на подоконнике, болтали «за жизнь», травили анекдоты. Бывало, выпивали, бутылочку-другую пива. Саранцев работал фотографом в отраслевой газете «Трудовые будни», подрабатывал в местном Доме моды, вёл кружок фотолюбителей в бывшем Доме пионеров, сменившем вывеску на ДЮЦТ (Детско-юношеский центр творчества), был непременным участником районных и областных фотовыставок и творческих фестивалей.
Он исчез из своей квартиры странным образом. На столе остался завтрак. Омлет, кружка чая, тосты с сыром. В комнате расстёгнутый кофр с аппаратурой, разбросанные по столу буклеты с последней выставки, бумажник, кредитные карточки, связка ключей. Верхняя одежда и обувь остались в прихожей. Никто не видел, как он выходил из подъезда. Кажется, он просто растворился в воздухе. Полиция открыла розыскное производство «по факту исчезновения гражданина М.Л. Саранцева». Тощий казённый скоросшиватель с материалами этого дела наверняка до сих пор пылится где-нибудь в сейфе у кого-нибудь из сотрудников отдела по розыску пропавших без вести, среди десятков аналогичных казённых папок. До той минуты, пока не окажется на полке в архиве, где и будет погребён навечно. Без всякой надежды на раскрытие тайны.
В квартиру заселились родственники Матвея откуда-то из глубинки глубже той провинции, в которой жил Саранцев. Вроде бы дети сестры матери Саранцева. Его родители умерли, жениться он не успел, бывшая подруга вышла замуж и уехала с мужем за границу. Муж у неё был иностранцем, испанским подданным, инженером по проектированию мостов. Травников видел мужа бывшей подруги, тогда ещё бойфренда, на кладбище, во время символических похорон, когда в пустой гроб родные, знакомые и друзья, перед тем, как закрыть и заколотить крышку, клали разные вещицы, милые безделушки, которые наверняка понравились бы Саранцеву. Было это через год после его загадочного исчезновения. Иностранный бойфренд выделялся особой гладкостью и ухоженностью, живо напоминая Травникову породистого пса, по недоразумению затесавшуюся в стаю бесхозных уличных собак. Так и запомнилось Травникову: лощёный иноземец в окружении тусклых соотечественников. Вспоминая об этих странных похоронах, Травников всякий раз испытывал глухую досаду и необъяснимую злость, не к чему-то или к кому-то конкретно, а вообще к той ситуации, в которой ему пришлось находиться. Испытывая чувство неловкости от происходившего и собственного в нём участия. Уж очень всё тогда смахивало на дешёвую театральную постановку, где актёры даже не пытаются хоть как-то вжиться в образ, механически воспроизводя заученные жесты и куски текста. Возможно, причина была в том, что присутствующие не думали о Матвее Саранцеве как о мёртвом человеке. Он оставался для них живым, хотя бы потому, что в гробу не лежало его тело. Пожалуй, дело обстояли именно таким образом. Они все подсознательно ощущали, что Матвей Саранцев, как бы там ни было, жив.
За исключением, конечно, заграничного бойфренда некогда почти невесты Матвея.
В прихожей зазвонил домофон. Травников снял трубку переговорного устройства.
- Слушаю.
- Квартира пятьдесят шесть? Травников В.Г.? - вопросила трубка строгим голосом.
- Пятьдесят шестая. Травников. Всеволод Георгиевич.
- Вам заказное письмо.
- Проходите, открываю, - сказал Травников нажимая на кнопку, отпирающую уличную дверь.
Письмоносица вытащила из сумки конверт и прежде, чем отдать его из рук в руки, терпеливо дождалась, пока Травников, с грехом пополам, накарябает в квитанции ручкой с не расписанным шариковым стержнем свою подпись. Травников, смущённо улыбаясь, вернул письмоносице ручку и бумажный квиток, извинившись за непреднамеренную заминку.
- Какие дают, такими и пользуемся, - сказала письмоносица недовольно, внимательно изучив оставленную на квитанции бледную роспись.
- Неразборчиво? - спросил Травников. - Я могу переписать. Другой ручкой.
- Сойдёт, главное, что расшифровка читается. Получите, - сказала почтальонша, вручая Травникову конверт.
- Всего наилучшего, - вежливо попрощался с ней Травников.
- Хотелось бы, да не получается, - отвечала почтальонша, выходя на лестничную площадку.
- Какие наши годы.., - оптимистично провозгласил Травников.
- Не те уже годы, - сказала почтальонша, более себе, чем собеседнику. - И здоровье уже не то.
- Зато лето жаркое, - ляпнул невпопад Травников.
- Лето, - сказала почтальонша равнодушно, - Лето, да. Жаркое. Будьте здоровы.
- До свиданья, - наново распрощался с почтальоншей Травников.
В конверте, без полного обратного адреса, была только фотография. Чёрно-белая фотокарточка, размером примерно десять на пятнадцать, отпечатанная со стандартной плёнки, использовавшейся в компактных плёночных фотокамерах-мыльницах «Кодак». Судя по дате, указанной в правом нижнём углу позитива, снимок был сделан три года назад. Фотограф снимал с необычного ракурса, не соблюдая установленных критериев качества, торопливо, будто бы следил за кем-то. Изображение было слегка нечётким и размытым по краям. Объектив фотоаппарата запечатлел девушек, сидящих предположительно на веранде летнего кафе. Девушки пили вино из бокалов и мило беседовали. Та, что слева, улыбаясь, слушала что говорила ей подруга. Девушка справа, держа в приподнятой руке изящный фужер, была увлечена рассказом, который, несомненно, забавлял не только её подругу, сидящую слева, но саму рассказчицу. На заднем плане виднелся официант, несущий поднос с заказанной едой.
Типичная бытовая картинка. Травников перевернул карточку. Фотограф расписался на обратной стороне листа. Размашистым почерком, небрежно, большими буквами, наискось было выведено «М. Саранцев». Травников схватил со стола конверт. Штемпель почтового отделения был смазан, название населённого пункта нечитаемо, но дата отпечаталась чётко. Письмо отправили несколько недель назад.
Читать далее >>
