Семён вышел из дома в половине одиннадцатого утра. Жена уехала вчера вечером к сестре в Тамбов — «погостить три дня, может четыре», — и в квартире сразу стало непривычно тихо. Тишина эта была неуютной, словно кто-то выключил фоновый шум, который годами сопровождал его жизнь.
Он решил пройтись в парк. Не в тот маленький скверик у дома, а в большой, старый, липовый, тот, что тянется почти два километра вдоль реки. Там ещё сохранились дорожки, посыпанные мелким красным гравием, и тяжёлые чугунные скамейки с выгнутыми спинками, на которых можно сидеть, не касаясь спины холодного металла.
Воздух был влажный, пахло мокрой корой и прелыми листьями. Семён шёл медленно, руки в карманах куртки, смотрел под ноги. Иногда поднимал взгляд на кроны — липы уже почти облетели, но кое-где ещё держались жёлтые лоскуты. Он думал о том, что надо бы купить нормальные зимние ботинки, а не носить эти старые, уже треснувшие на сгибе.
На большой поляне, где летом играют в бадминтон, а осенью собираются стаи ворон, он вдруг остановился.
Там, на одной из тех самых чугунных скамеек, сидела его жена.
Сначала он просто не поверил глазам. Подумал: «Похожа». Потом — «очень похожа». А потом она повернула голову, смеясь над чем-то, что сказал сидевший рядом мужчина, и Семён почувствовал, как внутри что-то резко сместилось, будто кто-то выдернул шнур из розетки.
Это была точно она.
На ней был тот самый тёмно-бордовый плащ с большими пуговицами, который она купила в прошлом ноябре и который Семён однажды назвал «слишком театральным». Сейчас плащ был расстёгнут, под ним виднелся кремовый свитер с высоким горлом. Волосы собраны в низкий пучок, несколько прядей выбились и шевелились на ветру. Она выглядела… счастливой. Не той натянутой, вежливой счастливостью, которую она обычно демонстрировала на семейных фотографиях, а настоящей, лёгкой, той, от которой глаза блестят и щёки розовеют.
Рядом с ней сидел мужчина лет сорока, может чуть старше. Высокий, с короткой аккуратной бородой, в тёмном пальто и сером шарфе. На коленях у него лежала сложенная газета — видимо, они только что читали что-то вслух и смеялись. Он наклонился к ней, что-то тихо сказал, и она снова засмеялась, откинув голову назад.
Семён стоял примерно в сорока пяти метрах от них, за стволом старой липы, и не мог пошевелиться.
Он не кричал, не бежал к ним, не доставал телефон, чтобы снять. Он просто смотрел. Смотрел, как она кладёт ладонь на рукав его пальто. Как он накрывает её руку своей. Как они сидят, чуть повернувшись друг к другу, и между ними почти не остаётся воздуха.
А потом она вдруг подняла взгляд — и увидела его.
Сначала её лицо просто замерло. Потом глаза расширились. Рука дёрнулась, будто хотела спрятаться, но уже не успела. Мужчина тоже повернулся, проследил за её взглядом. Увидел Семёна. И тоже замер.
Мир на несколько секунд стал совершенно неподвижным.
Потом она встала. Быстро, резко. Плащ распахнулся. Она сделала два шага в его сторону, потом остановилась, словно наткнулась на невидимую стену.
— Сём… — голос у неё дрогнул. — Ты… почему ты здесь?
Семён молчал. Горло сжалось так сильно, что говорить было физически невозможно.
Мужчина тоже поднялся. Он был выше Семёна почти на голову. Не агрессивно, но уверенно шагнул вперёд, встав чуть впереди неё — будто прикрывая.
— Давайте без сцен, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Поговорите. Я отойду.
— Нет, — выговорила она неожиданно громко. — Нет, не надо. Это… это моё. Я сама.
Мужчина посмотрел на неё, потом на Семёна. Кивнул и отошёл к соседней скамейке, метров на десять. Сел, развернул газету, но было видно, что не читает.
Она подошла ближе. Остановилась в трёх шагах.
— Когда ты вернулся? — спросила она тихо.
— Я не уезжал. Ты уехала.
Она опустила взгляд.
— Я сказала, что поеду к Лене…
— Знаю, что ты сказала.
Молчание повисло тяжёлое, липкое.
— Сколько уже? — наконец спросил Семён. Голос вышел хриплый, чужой.
Она молчала долго. Потом тихо, почти шёпотом:
- Пол года
Семён почувствовал, как в груди что-то медленно, с хрустом ломается.
— И ты каждый раз… когда говорила, что к сестре… или на курсы… или к подруге на дачу…
Она не ответила. Только сглотнула и кивнула — коротко, резко.
— А я верил, — сказал он и сам удивился, как спокойно это прозвучало. — Я каждый раз верил.
Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не дала им пролиться.
— Я не хотела, чтобы ты узнал вот так. Не здесь. Не сейчас.
— А как ты хотела? — он вдруг почувствовал, что начинает злиться. Не кричать, не орать — а именно злиться, холодно и глубоко. — Чтобы я ещё полгода жил в этом… в этом спектакле? Чтобы я спрашивал: «Как съездила?» — а ты рассказывала, как Ленка тебя кормила пирогами?
Она вздрогнула.
— Я не знала, как сказать. Я боялась.
— Чего боялась? Что я закричу? Ударю? Выгоню?
— Что ты… просто посмотришь на меня вот так, — она показала на его лицо. — Как сейчас.
Семён отвернулся. Посмотрел на реку. Вода была стальная, тяжёлая. По ней плыли жёлтые листья.
— Кто он? — спросил он, не глядя на неё.
— Его зовут Дмитрий. Он… преподаватель в институте повышения квалификации. Там, где я проходила курсы по психологии бизнеса.
— Психология бизнеса, — повторил Семён медленно, словно пробуя слова на вкус. — Красиво.
Она молчала.
— Он женат? — спросил Семён.
— Разведён. Уже четыре года.
— Удобно.
Она снова вздрогнула.
— Не надо так.
— А как надо? — он резко повернулся к ней. — Как надо говорить, когда узнаёшь, что человек, с которым ты прожил четырнадцать лет, каждую неделю выдумывал целые истории, чтобы поехать к другому?
Она опустила голову.
— Я не горжусь этим. Я… я запуталась. Очень сильно запуталась.
— Запуталась, — эхом отозвался он. — Хорошее слово. Мягкое.
Они стояли молча. Где-то вдалеке лаяла собака. Ветер шевелил последние листья.
— Ты любишь его? — спросил Семён неожиданно даже для себя.
Она долго не отвечала. Потом подняла глаза — и в них было столько боли, что Семён на секунду пожалел, что спросил.
— Да, — сказала она тихо. — Люблю.
Это слово упало между ними, как камень в воду. Круги пошли по поверхности, и уже ничего нельзя было отменить.
Семён кивнул. Один раз. Медленно.
— Тогда… зачем ты сейчас здесь стоишь? Иди к нему.
Она покачала головой.
— Я не могу просто взять и уйти. Не так.
— А как ты можешь?
Она не ответила.
Он посмотрел на мужчину с газетой. Тот сидел неподвижно, но было видно, что слушает каждое слово.
— Он знает, что у тебя есть муж? — спросил Семён.
— Да.
— И что? Ждёт, когда ты решишься?
Она снова молчала.
Семён вдруг почувствовал невероятную усталость. Будто кто-то вынул из него все кости разом.
— Знаешь, — сказал он, — я сейчас пойду домой. А ты… решай. Сегодня, завтра, послезавтра — мне уже всё равно. Только не ври больше. Не надо больше этих историй про сестру и про курсы. Я не хочу их слышать.
Он повернулся и пошёл.
Она не окликнула его.
Он прошёл метров сто, прежде чем услышал быстрые шаги за спиной.
— Сём, подожди!
Он не остановился.
Она догнала его, схватила за рукав.
— Я не хочу, чтобы всё закончилось вот так. Не хочу, чтобы ты просто ушёл.
— А как ты хочешь, чтобы я ушёл? — он наконец повернулся. — С криками? С вещами на лестнице? С заявлением в полицию? Скажи — я подстроюсь.
Её губы задрожали.
— Я хочу… чтобы мы поговорили. По-настоящему. Дома. Не здесь.
— Дома? — он почти усмехнулся. — В той самой квартире, где ты каждое утро варила мне кофе и спрашивала, как спалось? Где ты целовала меня перед сном и говорила «спокойной ночи, родной»? Там?
Она заплакала. Беззвучно, только плечи дрожали.
Семён смотрел на неё и не чувствовал ни жалости, ни злости — только пустоту.
— Я подумаю, — сказал он наконец. — Может быть, мы поговорим. А может быть, и нет. Но сейчас я хочу побыть один.
Он мягко, но твёрдо высвободил рукав.
Она осталась стоять посреди дорожки.
Семён дошёл до выхода из парка, не оборачиваясь. Сел в автобус, который как раз подъехал. Сел у окна и смотрел, как за стеклом проплывают мокрые деревья, фонари, лица прохожих.
Дома он долго стоял в прихожей, не разуваясь. Потом медленно снял куртку, ботинки. Прошёл на кухню. Включил чайник. Сел за стол и смотрел, как вода медленно закипает.
На столе лежала записка, которую она оставила перед отъездом:
«Вернусь в четверг вечером. Купи молока, пожалуйста. Люблю тебя. Т.»
Он взял записку двумя пальцами, подержал секунду и аккуратно разорвал пополам. Потом ещё пополам. И ещё. Пока не получились мелкие белые клочки.
Он ссыпал их в ладонь и выбросил в мусорное ведро.
Потом долго сидел в тишине.
За окном начинался дождь.
А в парке, на чугунной скамейке, всё ещё сидел мужчина с газетой. Он ждал. И рядом с ним, обхватив себя руками, сидела женщина в бордовом плаще. Она смотрела туда, где исчез Семён, и слёзы всё ещё бежали по её щекам.
Но ни один из них не знал, что именно в эту минуту в маленькой кухне на пятом этаже старой панельки рвётся последняя тонкая нить, которая ещё связывала их с прежней жизнью.
И что эта нить уже ни когда срастается.