История про ледяной дар повисла в воздухе тяжёлым холодом. Мы придвинулись ближе к костру, будто пытаясь отогнать внутренний озноб. Юрец, обычно скептик, нервно обвёл взглядом темноту за нашим кругом света. «Дядя Вася, — начал он нерешительно, — а вот если дух... он не в воде, а на берегу? Если он в доме?» Старик медленно повернул к нему голову, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. «Умный вопрос, парень. Самые цепкие — не те, что в глухой тайге, а те, что рядом. Которые в старых, забытых людьми домах ютятся. Потому что им не природа нужна, а... продолжение. Семья. Вот слушай, быль про «смотрины». Слышал я её от староверов с глухих сибирских рек. Они врут реже, чем компас показывает на север».
«В одной заброшенной деревеньке, а вернее, в том что от неё в трёх избах осталось, и стоит на отшибе такой дом. Крыша ещё цела, ставни висят. И говорят старики: там «смотрят». Не живут — смотрят. Кто? Да те, кто в этом доме когда-то жил да семью завёл, а потом род по какой-то лихой причине пресёкся. Нет у них потомков на этом свете. А душа-то у таких… тянется к живому. К теплу. К продолжению рода.
Так вот, правило там такое было железное: если одинокий мужик (холостяк или вдовец) ночью мимо того дома идёт — ни в коем случае не останавливайся и не ночуй в нём, даже в стужу. Лучше в снегу заночуй.
Но молодость да глупость — идут всегда рука об руку. Один такой, звать его Григорий, по осени с промысла возвращался. Спьяну, да ещё и непогода застала — дождь со снегом. Видит он огонёк в окне того самого дома. «Да чёрт, — думает, — какие там смотрины! Просто изба. Перекантуюсь до утра». И зашёл.
Вошёл — а внутри… чисто. Не «убрано», а стерильно. Ни пылинки, ни соринки. Печка холодная, а тепло как-то странное, густое висит в воздухе. И тишина — не живая, а прислушивающаяся. Он скинул мокрую верхнюю одежду, прилёг на лавку. И тут его сморило. Не сон, а как обморок. И снится ему, будто сидит он за тем же столом, а вокруг — тени. Бесшумные. Не страшные, а… оценивающие. Смотрят на него. И чувствует он на себе этот взгляд, будто руками его щупают. Проснулся он от стука в оконницу. Рассвет только брезжил. Всё на месте. «Ну, — думает, — ерунда». Оделся, вышел. И на пороге — наступает на что-то мягкое.
Глянул вниз — и кровь в жилах застыла.
Лежит кукла. Тряпичная, ростом с младенца. Но сшита не из ткани, а из… речного ила, что ли? Тёмная, влажная, холодная масса, держащая форму. А вместо волос и одежды — вплетены в неё мелкие рыбьи кости, перья водоплавающих птиц и сухие стебли осоки. И на груди у этой куклы — зашитый в тот же ил потёртый медный грош, старинный.
Это было предложение. Не от людей. От тех, кто в доме «смотрел». Они его «одобрили». И теперь он должен был взять эту куклу, принести в свой дом, поставить в красный угол… и жить с ней. Как с невестой. А потом — найти живую женщину и… продолжить род. Но этот род уже будет не совсем его. В нём всегда будет та тихая, холодная тяга к реке и тот самый, пустой, оценивающий взгляд из сна.
Григорий, понятное дело, в ужасе отшвырнул эту мерзость ногой в бурьян и бежал без оглядки.
А через неделю у него в новой, собственной, только что выстроенной избе… случился пожар. Сгорело всё дотла. Сам он чудом уцелел. Подумал — случайность. Стал отстраиваться заново. Через месяц — упал с конька крыши, сломал ногу. Потом у него пала единственная корова. Цепь несчастий, как будто сама судьба на него косо смотрела.
И вот, уже больной, хромой, он встретил на дороге древнюю старуху из тех мест. Та посмотрела на него пустыми глазами и сказала: «Не гостинцы на пороге оставляют, парень. От смотрин не отказываются. Ты не невесту отринул… ты целый род, которому земли не хватает, обидел. Они теперь тебя из нашей жизни выживать будут. Пока не примешь… или пока тебя не станет».
Дядя Вася замолчал, дав нам понять весь ужас этой ситуации: не спасение бегством, а неотвратимость.
«И что же он?» — выдохнул я.
«Что? — Дядя Вася горько усмехнулся. — Собрал последние силы, пошёл назад к тому дому. Говорят, нашёл ту куклу в бурьяне, отряхнул, завернул в полотенце… и принёс к себе. Поставил в красный угол. И женился вскоре на тихой, молчаливой вдове с другого берега. Детей у них не было. Жили они… как тени. Ни горя, ни радости. А когда Григорий помер, вдова та сразу же ушла в тот самый дом на берегу. И огонёк в окне с тех пор не гаснет. Значит, «смотрят» дальше. Ждут нового одинокого путника…»
Мы сидели, притихшие, и каждый думал о том, сколько таких «смотрин» может быть разбросано по необъятной нашей земле. И о том, что самое страшное — не явное чудовище, а тихое, семейное, наследственное проклятие, от которого нельзя просто убежать.
P.S.:
А вам встречались на старых, заброшенных хуторах или в деревнях дома с «плохой» или просто очень тяжёлой славой? Может, местные шепотом рассказывали, почему в том доме никто не селится? Делитесь в комментариях — соберём неофициальную карту «мест, куда лучше не ходить даже днём».