Наталья открыла дверь, в квартире пахло горелым, кто-то хозяйничает на её кухне.
- Наташа больше не бери такое масло! - из кухни вышла Надежда Михайловна, свекровь. В правой руке она держала бутылку растительного масла.
- Ну, во-первых, здравствуйте, Надежда Михайловна, а во-вторых...
- Здравствуй, дорогая, - перебила свекровь, - я тут котлеты жарю Борису.
- Они у вас горят! Вся квартира в дыму!
Наташа забежала на кухню и открыла окно. По потолку плавал густой дым, даже дышать было невозможно. Её новая газовая плита, была забрызгана маслом, а в раковине красовалась гора грязной посуды.
- Надежда Михайловна, зачем вы так? - воскликнула Наташа, стараясь не терять самообладания. - Я же просила вас не готовить здесь, пока меня нет.
- Да что ты разоралась? - свекровь нахмурилась, но голос её звучал уже менее уверенно. - Я просто хотела приготовить ужин для Бориса, а ты тут со своими претензиями!
- Борис уже давно не ест котлеты, - ответила Наташа, вытирая со лба выступивший пот. - И вообще, вы же знаете, что я не люблю, когда вы готовите на моей кухне.
Она подошла к плите и выключила огонь. Запах гари стал менее ощутимым, но дым всё ещё висел в воздухе. Наташа открыла дверцу духовки, чтобы проверить, не готовилось ли что-то внутри.
- Ладно, - наконец произнесла свекровь, опустив глаза. - Я, наверное, перестаралась, но учти, что Борис без ужина не останется.
Наташа подняла крышку сковороды, оттуда хлынул дым.
– Надежда Михайловна, – голос Наташи дрогнул от напряжения, – вы не только устроили здесь пожар, но и испортили продукты. Я прошу вас сейчас же прибраться на кухне. Всю посуду вымыть, плиту отчистить.
Свекровь медленно подняла голову. В её глазах вспыхнул знакомый Наташе холодный, упрямый огонёк.
– Прибираться? – она фыркнула, сложив руки на груди. – Я, может, тебе ещё и полы вымою? Я готовила ужин своему сыну в его же доме! Это моя обязанность как матери! А ты вон как раскричалась, будто я чужой сюда пришла.
– Это мой дом! – Наташа не выдержала, её голос сорвался на крик. – Моя кухня, моя плита! Я на неё полгода копила! Вы не имели права тут хозяйничать! Я десять раз просила! Вы вообще меня слышите?
– Слышу, как ты свою свекровь поучаешь! – Надежда Михайловна повысила тон, её щёки залились нездоровым румянцем. – Невестка! Я Борю на руках носила, пеленала, а ты мне тут указываешь, где мне готовить можно! Без меня он бы голодный ходил, работая на двух работах! А ты что? Карьеру строить вздумала, ужин вовремя не готовишь!
– Он не голодный! И он не ест котлеты, потому что у него холестерин! Это вам врач говорил, которого вы не слушаете! – Наташа тряхнула головой, чувствуя, как слёзы подступают от бессилия. – И сейчас вы будете убирать. Сами. Или я позвоню Борису и всё ему расскажу.
Это была ошибка. Упоминание сына, попытка апеллировать к его авторитету, подействовала на старую женщину как красная тряпка на быка.
– Звони! – завопила Надежда Михайловна, делая шаг вперёд. Её палец трясся в воздухе, указывая на Наташу. – Звони и жалуйся! Посмотрим, кого он выгонит из этого дома! Мать, которая жизнь за него готова отдать, или жену, которая сковородку в руках держать не умеет!
– Я отлично умею! В отличие от вас! – Наташа, сама не помня как, схватила ту самую дымящуюся сковороду с пригорелыми котлетами. Она была тяжёлой и липкой от брызгов масла. – И я НЕ прошу вас его отдавать! Я прошу уважать моё пространство! УБИРАЙТЕСЬ ЗА СОБОЙ!
– Не буду! – отрезала свекровь, презрительно сморщив нос. – И не смей на меня кричать. Поставь сковороду и выйди из кухни. Я дожарю. Настоящие котлеты, не то, что твоя трава-мурава.
Это был последний штрих. Последняя капля. Ощущение липкого жира на своей новой плите, едкий дым, въевшийся в шторы, этот бардак, этот голос, который год заглушал её собственный, эта абсолютная, слепая уверенность в своей правоте.
Разум Наташи помутнел. В ушах зазвенело. Она не думала. Она просто увидела перед собой не свекровь, а воплощение всего, что отравляло её дом, её брак, её покой.
– ВОН! – прохрипела она.
И движение последовало само собой. Резкий, короткий замах.
Тяжёлый чугун с шипящей гарью и маслом описал короткую дугу и со звонким, приглушённо-влажным стуком встретился с високом Надежды Михайловны.
Звон стих. Сковорода выскользнула из ослабевших пальцев Наташи и с оглушительным грохотом упала на кафель, рассыпав угольки котлет.
Надежда Михайловна не издала ни звука. Её глаза, секунду назад полные ярости, округлились от немого изумления. Она покачнулась, сделала неловкий шаг назад, зацепившись за край стола, и медленно, как подкошенная, осела на пол. У виска, в седых волосах, проступила тёмная, маслянистая полоса.
Наташа застыла, не в силах дышать. В квартире повисла оглушительная тишина, нарушаемая только шипением выключенной, но ещё горячей плиты и далёким гулом машин за окном.
Потом её взгляд упал на неподвижную фигуру на полу. На странный, неестественный угол головы.
- Окочурилась, - прошептала Наташа. - Теперь придётся самой мыть посуду.