(Добро пожаловать! Чтобы не пропустить новые истории, просто подпишитесь на канал. Для алгоритма Дзен подписка — главный сигнал: «Этот контент нравится людям, его стоит показывать другим». Так вы напрямую помогаете каналу развиваться. Если после прочтения история вам не по душе — смело жмите «Отписаться». Для нас это будет честным сигналом, что нужно работать лучше. Спасибо, что даете шанс! Приятного чтения)
В дремучем лесу за трясинами болотными, где и ворон костей не заносил, стояла избушка на гусиных лапах. Не на курьих, как у иных ведуний, а именно на гусиных — кривых да перепончатых. И поворачивалась та избушка не к лесу задом, а ко всему свету брюхом, ибо жила в ней Велеста-вещунья, и не жаждала она ничьих визитов.
Не простая ворожея была Велеста, а наделенная даром странным да опасным — видеть суть человеческую да облекать ее в образы, что крепче цепей куются. И был у дара того корень горький. В юности своей, красной девицей, полюбила она молодого коваля. А тот оказался со скверным характером — запил, руку на нее поднял, да и сбежал с цыганским табором. С тех пор и проросла в сердце Велесты черная плевель, затмившая разум.
Сидела она у котла дымящегося, но не зелья варила, а яд словесный стряпала. Смотрела в воду наговорную, куда капли крови месячной капала, и шептала заклятья:
— Вижу мужика-пасечника — о, сладость его меда обманчива! Сам он, как шмель, — жужжит громко, а укусит больно. И душа у него липкая, как воск, да пустая, как соты не заполненные.
— Вижу молодого пахаря — силен телом, да слаб духом! Коня своего боится, сохи страшится, и взгляд у него бегающий, как у зайца перед волчьей стражей.
— А вон купец едет — улыбается всем, да в глазах холод, как у щуки в зимней проруби. Хитер, подл, и каждый грош его проклят алчностью.
И собирала она эти кривые образы, да в свитки темные запечатывала. Писала не чернилами, а смесью горькой: росой лунной, собранной с могильника, сажей из трубы своей же избушки да желчью вороньей. И рассылала свитки те по свету белым голубем — не простым, а вороном-оборотнем, которого сама же и заколдовала.
Летел ворон над селениями, над городами, и ронял свитки в трубы избенные, подкладывал на лавки у колодцев, оставлял на окнах одиноких жен. Женщины, найдя их, читали да дивились:
— Вещуня Велеста правду сказывает! Все мужики вокруг — либо дурачье пьяное, либо трясунки малодушные, либо злодеи с душой кривой! Вот и мой-то... вчера молчал — наверное, зло замышлял. А соседский... улыбается — значит, лицемерит!
И пошло-поехало. Стали бабы на мужей своих косо поглядывать. Невинный поступок худым толкованием оборачивали. Принес муж жене платок узорный — «ох, видно, совесть грызет, с сенной девушкой погулял!». Засобирался на ярмарку — «наверное, там кабацкая подруга ждет!». Ребенка на руки взял, поиграл — «не иначе, притворяется, люди чтоб видели!».
А в одном селе так и вовсе беда приключилась. Нашла молодуха Арина свиток, где про слабовольных мужей было написано. И начался у нее в голове переворот. Стал ей муж ее, Иван, хоть и работяга хоть куда, да уж больно тихий, покладистый. «Слабак! — решила Арина. — Вещуня писала — такие хуже злых!» И начала его пилить, унижать, на смех подымать. Не выдержал Иван, запил горькую, да и ушел со двора. А Арина осталась с тремя малыми детьми да с кривой правдой Велестиной в опустевшей голове.
Тем временем в избушке своей Велеста, осмелев, новую правду кривую творила. Уж так ей сладко стало от этой власти над умами, что и видеть по-иному разучилась. Перестала в воду наговорную смотреть, а только из себя, из злобы своей старой да из желчи накипевшей, образы черпала. Казалось ей, что весь мир мужской — одно сплошное исчадие, уродливое да порочное.
Трижды являлся к ней дух леса, старичок-боровичок, весь в мху, с глазами, как два дремучих озера:
— Ой, Велеста, опомнись! Правда, она как река — в разные берега бьет. В одном берегу — глина, в другом — песок, в третьем — камень ценный. Не бывает, чтоб ветер в одну сторону дул. Зло видишь — а где добро? Слабость замечаешь — а где сила? Подлость выискиваешь — а где честь?
Не слушала его Велеста. Первый раз хворостиной отмахалась. Во второй — обрызгала зельем вонючим. А в третий так и вовсе закричала:
— Убирайся, старый пень гнилой! Ты сам, поди, из ихнего рода! Я вижу истинную суть, сокрытую ото всех! Я — прозорливица!
И задумала она тогда великое, страшное дело — собрать все злости свои, всю ненависть, в один свиток самый мощный, самый темный, самый липкий. Целых сорок дней и сорок ночей колдовала. Перья у ворона своего выщипывала для письма, черпала воду из омута, где утопленник сто лет лежал, жгла кости самоубийц для сажи. И написался свиток, от которого пахло смрадом и отчаянием.
И послала его со своим вороном особым заклятьем — не в селенья, а прямо к самой Матери-Судьбе, что у истоков мироздания на алмазном престоле сидит и нити судеб прядет.
Долетел усталый ворон до чертога светозарного, уронил свиток прямо в ступу судьбинную, где все судьбы перемешиваются. Взглянула Матерь-Судьба, что накропала Велеста, и нахмурились ее светлые брови. Рассердилась не на шутку. Голос ее прогремел, как гром среди ясного неба, по всем мирам, от тверди небесной до преисподней:
— Ах ты, зрячая слепая! Сердцем окаменелая! Раз уж ты видеть научилась лишь черное, лишь уродливое, лишь кривое — так и смотри на мир отныне ВЕЗДЕСУЩИМ оком своим! И да познаешь ты горечь своей же правды!
И наслала на Велесту кару дивную и страшную.
Вернулся ворон в избушку, еле жив, сел на плечо хозяйке, да как глянет ей в глаза своим черным-пречерным оком — и прозрела Велеста. Но не истинно, а наоборот — ослепла для всего светлого. Увидела она мир новыми очами, которые видеть могли только ТЕНЬ сути, только изнанку бытия.
Вышла она к опушке. Видит мужика-дровосека — несет больную жену из города на руках, тридцать верст прошел, лицо в поте, но в глазах любовь да тревога. А Велесте мерещится, будто за этой любовью хитрость спрятана, будто несет он ее, чтоб люди видели, а сам в душе злорадствует.
Видит юношу, что грудью закрыл ребенка от взбесившейся собаки, — шрамы на руках, взгляд честный. А ей чудится, что за честностью этой трусость кроется, что сделал он это назло соседу, собаке хозяину.
Видит старика-сказителя, что мудрые былины детям рассказывает, глаза добрые. А ей слышится, будто мудрость та из злости проистекла, будто в каждой сказке его — тайный яд насмешки.
Обезумела Велеста. Кинулась к котлу своему — а в воде отражение все в черно-багровых красках, искаженное. Выбежала в поле — трава ей казалась ядовитой, небо — медным и тяжелым, солнце — холодным шаром, светившим лишь для того, чтобы мирские мерзости освещать. Даже пение птиц слышалось ей как злобное щебетанье.
И поняла она тогда великую правду, что горше полыни: кто в одном лишь черном цвете мир видит, кто отказывает целому полу человеческому в праве на добро, на честь, на слабость обычную, на силу — тот сам себя в вечную ночь души погружает. Тот сам становится рабом своей ненависти.
Захотела она сжечь все свои свитки, все записи, да поздно — разлетелись они по свету, как одуванчики-парашутики, и проросли в сердцах. А ее дар, обратился против нее вдвойне: стала она видеть теперь и в женщинах, и в детях малых, и в зверях лесных — одно лишь дурное, одно лишь ущербное. Мир стал для нее кромешной адской картиной, нарисованной ее же рукой.
И сгинула Велеста-вещунья. Не умерла, а будто растворилась. Говорят, ушла в самые глубины трясины болотной, где и свет белый не бывает, и звуков нет, только тина да вечный мрак. А избушка ее на гусиных лапах сама собой развернулась к миру передом, вздохнула бревнами, да и ускакала прочь, в иные, незнаемые земли, где правда не бывает кривой, а стоит прямо, во всей своей сложной, многоликой красоте.
А свитки ее темные до сих пор по свету ходят. Найдет такой свиток женщина с душой обиженной да разумом неокрепшим — и начинает яд тот в сердце впитывать. Начинает в мужьях, в братьях, в сыновьях своих, во всех мужах земных искать не доброе, не человеческое, а лишь подтверждение написанному. Не ведает, что тем самым на себя Велесту накликает — на душу свою темную, непроглядную пелену, что хуже слепоты.
И остается лишь старикам да мудрым бабушкам, качая колыбели, шептать, когда услышат речи такие, злые да однобокие:
— Не верь, касатушка, не верь, золотая, всякому нашепту. Правда-матка, она как родник — на дне и песок есть, и камушки, и тина может быть, но вода-то сверху — чистая, живая. И всех она поит: и сильного, и слабого, и доброго, и того, кто споткнулся. А кто видит в роднике одном лишь тину — тот сам себе злой колдун, тот сам свою воду жизни отравляет.