В документах эпохи Российской империи порой встречаются упоминания о землях, ныне окутанных флером загадочности. Одно из таких – Тартария, или Татария, как её называли на Руси. И вот в официальном тексте, датированном 1734 годом – «Привилегии городу Оренбургу», подписанном императрицей Анной Иоанновной, читаем: «…С Божиею помощью исполняется; что в Азии, в Великой Тартарии… наипаче же отправляющейся полезной коммерции в Великую Тартарию, в Хиву, в Бухарию…».
Тартария? Не та ли самая, которую современные исследователи ищут на старинных картах, споря о её границах и самом факте существования? Российские историки нередко утверждают, что это западная выдумка, собирательный образ далёких восточных земель. Но как же тогда термин оказался в документе, имеющем государственную важность?
Чтобы разобраться, нужно заглянуть в прошлое термина «Тартария». Он действительно пришёл в Россию из Западной Европы, где использовался для обозначения обширных и малоизученных территорий Азии. Для европейцев это была terra incognita, земля варваров и несметных богатств, одновременно манящая и пугающая. От Крыма до Дальнего Востока – всё это могло попасть под расплывчатое определение «Тартарии».
В России же термин приобрёл свои оттенки. Сначала, как и в Европе, его использовали, опираясь на западные источники. Но постепенно, с расширением границ и углублением знаний о соседних землях, «Тартария» начала обретать более конкретные очертания. Уже на российских картах можно встретить «Великую Тартарию» вокруг Тобольска, где жили сибирские татары; «Восточную Тартарию», соответствующую Маньчжурии; или даже «Вольную Тартарию», занимающую значительную часть европейской территории России. Каждый раз это было обозначение определенного региона, пограничной земли, населенной кочевыми народами и связанной с империей торговыми путями.
Так почему же «Тартария» так долго продержалась в официальных документах? Дело в геополитической необходимости. Россия активно осваивала степи, прокладывала торговые пути в Хиву, Бухару и другие азиатские страны. «Тартария» стала удобным обозначением этого обширного «пограничья», зоны экономических интересов и политического влияния. Это был не просто географический термин, а инструмент управления окраинами империи, где границы еще не были четко определены.
Конечно, и в самой России осознавали условность этого понятия. Московская и петербургская элита стремились дистанцироваться от образа «варварской Тартарии», который навязывался им из Европы. Русские картографы старались детализировать «Тартарию» на картах, привязывая её к конкретным регионам, чтобы подчеркнуть разницу между цивилизованной Россией и её восточными соседями.
В итоге, упоминание «Тартарии» в документе 1734 года – это не доказательство существования мифической империи, а отражение исторической практики, экономической и геополитической реальности того времени. Это напоминание о том, что границы на картах – это не всегда границы на земле, и что в истории слова и понятия порой живут своей собственной жизнью, определяя наше восприятие прошлого.
Так что «Тартария» – это не страна, а концепция, гибкий термин, использовавшийся в разные эпохи для обозначения обширных азиатских территорий и связывающих их торговых маршрутов. Изучение этой концепции позволяет лучше понять, как Российская империя осваивала и управляла своими восточными рубежами, и как менялись представления о мире на протяжении веков.
***