Щадящий маршрут?
Известно, что царевич Алексей Петрович и Ефросинья возвращались в Россию порознь. Историки находят этому довольно банальное объяснение. Ефросинья отставала от него в пути по причине своей беременности. Мол, ей нужно было больше отдыхать, а царевичу – скорее ехать. Или же для нее был выбран щадящий маршрут.
… ее отправили по более спокойному безопасному северному маршруту – через Германию, дабы она не подверглась изнурительной тряске, ибо дороги были «зело трудны» и «злы», а Ефросинья, напомним, находилась на четвертом месяце беременности / Н. И. Павленко «Царевич Алексей»
Однако если посмотреть на маршрут их следования, то можно увидеть, что до Инсбрука они одинаково добирались через Болонью и Венецию. То есть, получается, Ефросинья ехала по тем же Тирольским каменистым дорогам, что и Алексей. Судя по их переписке, он прибыл в Инсбрук 26 ноября 1717 года, она – 20 декабря. От Инсбрука его маршрут шел через Вену – Бреславль (Вроцлав) – Гданьск в Россию. Ее же конечным пунктом был назначен Берлин.
При этом нельзя сказать, что Алексей очень торопился к своему родителю. Он всячески тянул время и придумывал лишний крюк, где можно остановиться. Так, он изъявил желание съездить в город Бари и поклониться мощам Святого Николая. На этот крюк ушло больше недели. Затем он неделю провел в Риме, общаясь с местной знатью и осматривая достопримечательности. Далее он изъявил желание побывать в Вене, чтобы засвидетельствовать свое почтение цесарю. Это тоже получился немалый крюк. В итоге со всеми крюками и остановками царевич добирался из Неаполя до Вены около двух месяцев. Даже по тем меркам это довольно много.
В связи с этими моментами предположения о том, что для Ефросиньи будто бы специально был выбран щадящий маршрут и ей пришлось медленно передвигаться по причине беременности, звучат неубедительно. Если возвращение царевича было добровольным, то что помешало ему выбрать удобные маршруты, отдыхать по своему усмотрению, а самое главное – ехать вместе с любимой женщиной? И ей также было бы с ним спокойнее и лучше. К тому же царских агентов Толстого и Румянцева вряд ли можно отнести к заботливым дядюшкам, которых всерьез волнует здоровье женщины царевича. Таким образом, моя первоначальная версия, что Ефросинья была заложницей, все больше находит свое подтверждение.
«Передаю в сохранение Божье»
Обращает на себя внимание и такая деталь: царевич известил Ефросинью о своем возвращении в Россию и попрощался с ней в письме, а не лично.
Матушка, мой друг, Афросиньюшка, здравствуй! Не печалься, друг мой, для Бога. Я сего часа отъезжаю в путь свой. За сим передаю вас с братом в сохранение Божье, который сохранит вас от всякого зла. Алексей
Письмо было отправлено из города Болонья 15 ноября 1717 года. Где в это время находилась Ефросинья – неизвестно. Но, во всяком случае, где-то далеко от царевича. К слову сказать, это письмо она получила только в Венеции две недели спустя. И все это время она не знала: где он находится и что с ним? Если отъезд царевича был добровольным, как нас уверяют историки, а раздельное путешествие его с Ефросиньей продиктовано благими намерениями, то логично предположить, что их прощание было бы очным. Вот они обнялись, пожелали друг другу удачной дороги, он поехал наперед, а она последовала за ним со всеми необходимыми остановками. И тогда сообщение из Болоньи было бы другого содержания: прибыл в пункт назначения в добром здравии, продолжаю свой путь.
Слова царевича: «передаю вас с братом в сохранение Божье» - говорят о том, что он не особенно доверяет сопровождающим их людям, которые преследуют свою определенную цель, и что Ефросинье кроме Бога не на кого рассчитывать. Все это похоже на безвыходную ситуацию.
Известная персона прибыла в добром здравии…
Как известно, Ефросинью и ее команду, которая состояла из ее брата и присоединившихся к ним в Венеции трех служителей царевича (тех самых, что изначально были с ним в бегах), до Берлина сопровождал Петр Иванович Беклемишев – агент русского двора, живший в Венеции. Он был привлечен для этой цели Толстым и Румянцевым. Именно Беклемишев на протяжении всего пути неоднократно докладывал царевичу, что известная персона прибыла в такой-то пункт назначения в добром здравии.
Покорно доношу Вашему Высочеству, что известная персона, милостью Божью, в добром здравии и благополучии сюда прибыла. Которое письмо было отправлено от Вашего Высочества до известной персоны из Бреславля через агента Рейса, которое и при том мне повеление от Вашего Высочества, оныя имел получить с моею должною покорностию, и оное письмо вручил известной персоне. При сем включенное письмо от известной персоны до Вашего Высочества, которое имел принять с моею должностию и при сем отправил, впрочем, что изволили мне повелеть, чтобы по прибытии в Берлин, письма отправить под адресом Его Превосходительства Петра Павловича Шафирова, чему буду последовать / Письмо Петра Беклемишева к царевичу Алексею от 9 декабря 1717 года
Подобная учтивость, повышенное внимание и детальное описание были не простым соблюдением этикета. Это был своего рода отчет. От доброго здравия известной персоны зависело: состоится ли возвращение царевича, как планировал Толстой, или же нет.
Задержание в Вене
О том, что Ефросинья находилась в заложницах, свидетельствует также событие, случившееся недалеко от Вены.
Австрийским властям небезосновательно показалось, что царевича везут в Россию против его воли, и они приказали арестовать сопровождавшую его делегацию во главе с Петром Андреевичем Толстым. Они заявили, что их никуда не выпустят, пока не увидят царевича. Толстой изрядно запаниковал. В ход пошли отговорки, что царевича здесь нет, что он отдыхает, что ему нет до них никакого дела, и, наконец, что он болен и к нему нельзя никого допустить. Но первым делом Толстой дал распоряжения нашему резиденту насчет Беклемишева, в руках которого находилась Ефросинья.
Буде задержание наше, под каким ни есть претекстом, будут продолжать, то не мешкав ни часу, пошли письмо к Беклемишеву, чтобы он, буде может проехать да Берлина, не захватывая цесарского штату, то б ехал, а буде не может, то б из Италии до указу не выезжал. / Из письма Толстого резиденту Веселовскому от 9 декабря 1717 года
Отчего же так запаниковал Толстой? Царевич мог в личной беседе с представителями цесаря рассказать, как на самом деле обстоит его возвращение и почему он вынужден ехать с Толстым, а также попросить о помощи. Австрийцы, в свою очередь, могли отбить важную заложницу. А если не будет заложницы, для царевича и не будет необходимости ехать с Толстым. Следовательно, дипломатическая миссия будет провалена. Поэтому заложнице лучше находиться на территории, неподвластной цесарю. Например, в Венеции.
К удаче Толстого и к несчастью для царевича, австрийский двор не очень-то желал ввязываться в это дело. Для них важно было лишь соблюсти необходимые формальности и позволить царевичу ехать с Толстым. После долгого упорства под угрозой применения силы Толстой все же допустил к царевичу коменданта графа Колоредо, представлявшего интересы императора. При этом сам назначил время и не отходил от царевича ни на шаг.
Наедине поговорить с ним мне было невозможно; сам же он не входил ни в какие подробности. Толстой, капитан и немец стояли близко и слушали внимательно наши слова / Из донесения графа Колоредо Карлу VI
Не нужно обладать особым складом ума, чтобы понять, что царевича везли против воли, что что-то над ним довлело. Цесарские министры, скорее всего, это поняли. Однако, несмотря на это, они решили избавиться от царевича.
Как скоро донес мне мой секретарь, что принц Евгений и князь Траутзон признают за лучшее избавиться от пребывания здесь царевича, я также того же мнения, если бы только это возможно сделать без оскорбления государственной власти /Вице-канцлер фон Шенборн от 10 (21) декабря 1717 года
Граф Колоредо передал необходимые приветствия и комплименты от цесаря и разрешил конвою Толстого продолжать путь.
Таким образом, царевич, не получив руку помощи, остался один на один со своей бедой. Пока его беременная жена была в заложницах, ему ничего не оставалось делать, как принять условия своих конвоиров и позволить везти себя на суд своего родителя.
Цензура на письма
Ефросинья также была несвободна в своих действиях. Это несвобода прослеживается в ее письмах, если, конечно, их внимательно читать и вникать во все детали. Стоит обратить внимание, что ее письма к царевичу Алексею написаны не ее рукой. Ее рукой написано только начало письма и последние слова с подписью. Казалось бы, что в этом может быть странного? Письма часто писались через секретарей, доверенных лиц. А для приверженцев мифа о «крестьянской девке», вообще, все выглядит в порядке вещей. Ведь полуграмотной девке сложно выводить такой объем текста, вот и писали за нее. Однако при этом в конце письма она досадует перед царевичем, что сама не писала всего письма. Причем не просто досадует, а объясняет, что сделано это не по ее воле.
Пожалуй, не прогневайся, что я сама всего письма сего не писала, для того, что писать для Селебенаго не смогу
Селебеным Алексей и Ефросинья называли в письмах своего будущего ребенка. Очевидно, Ефросинья имела в виду, что ради благополучного рождения будущего ребенка она должна писать только то, что ей дозволено.
Вот еще в другом письме подобное ее высказывание:
Прошу вас, чтобы вы не прогневались на меня, что я мало своей рукой написала: за тяжким временем больше писать не смогла.
По этой фразе можно понять, что она поставлена в такие условия, при которых многого написать нельзя. Вероятно, она таким образом хотела донести до царевича, что все описываемое в письме лишь внешнее проявление событий, о которых можно поведать, но есть еще и другое.
Судя по всему, все послания Ефросиньи подвергались определенной цензуре. Любое проявление эмоций пресекалось. Под воздействием тревог и впечатлений она невзначай могла написать много лишнего. Например, как печально ей, что царевич вынужден ехать навстречу опасности. Или обронить, что бдительная охрана не оставляет ее ни на минуту. Также она могла выразить какие-то опасения и страхи. Письма могли перехватить и узнать то, что знать не полагалось. К тому же на протяжении всего пути петровские агенты опасались, что царевич может в любое время передумать возвращаться, тем самым сорвав их дипломатическую миссию, а Ефросинья может каким-то образом на него повлиять. Чтобы подобного не произошло, вся переписка происходила в открытом режиме при тщательном взвешивании информации. Разрешалось сообщать о здоровье, досуге, покупках, переезде, но не более того.
Похищение
Как же получилось, что Ефросинья оказалась заложницей? Я думаю, здесь надо отдать должное умелым действиям Александра Ивановича Румянцева. Вообще, в тандеме Толстой – Румянцев существовало негласное распределение обязанностей. Толстому выпали интеллектуально-переговорные обязанности, а Румянцеву полицейско-охранные. Всей работой по поиску и разведыванию руководил Румянцев. Именно он разыскал царевича в Эренберге и Неаполе, несмотря на конспирацию и тайну его пребывания. С таким же успехом он мог разработать план похищения Ефросиньи из замка Сент-Эльмо.
Похищение, скорее всего, произошло в ночь с 1 на 2 октября 1717 года. Именно 1 октября царевич после третьих переговоров дал послам окончательный ответ: он никуда не поедет. И именно 1 октября российская делегация была впущена на территорию замка Сент-Эльмо, где находился царевич. До этого царевича для переговоров перевозили под конвоем во дворец вице-короля Неаполя. А далее, возможно, имел место подкуп кого-то из служащих, кто мог провести в нужные покои.
На следующее утро 2 октября царевич через секретаря отправил записку Толстому, выражая желание поговорить.
Петр Андреевич! Будет возможно, побывай у меня сегодня один, и письмо, о чем ты вчера сказывал, что получил от Государя-батюшки, с собою привези: понеже самую нужду имею с тобою говорить, что не без пользы будет
После разговора, который состоялся лично, как свидетельствует вице-король Неаполя, царевич и принял роковое для себя решение.
Царевич долго в стороне, большею частью тихо и тайно, разговаривал с Толстым / Из донесения вице-короля и фельдмаршала фон Дауна Карлу VI от 17 июня 1718 года
О чем был этот разговор, несложно догадаться, опираясь на последующие события. Царевич требовал безопасности для своей женщины и будущего ребенка, а в обмен на это дал согласие вернуться к отцу. При этом ему необходимо было узаконить статус своей жены, чтобы протекция распространялась и на нее. Скорее всего, на данном этапе царевич рассчитывал на помощь свояка - императора Карла VI, но, как известно, заветная помощь не пришла.
Возможно, у кого-то возникает вопрос: если царские агенты сумели организовать похищение, почему они не похитили самого царевича? Ответ довольно прост. Царевич не такая персона, которую можно запросто похитить и перевезти через несколько границ в Россию. Он находился под протекцией и за его жизнь отвечали головой перед императором все подданные. В таком случае послам-похитителям вряд ли удалось бы продвинуться дальше соседнего квартала. Да еще бы получили наказание как преступники. А на Ефросинью такая протекция не распространялась.