Мужчины почти все, так или иначе, в армии служили.
Женщины, в большинстве, или как-нибудь замужем за кем-нибудь были. Кто в погонах. Или хотя бы, хоть раз, на «вечер дружбы» с танцами-шманцами к «защитникам» ходили.
А кое-кто еще и Куприна читал. Как оно, дескать, при проклятом царизме в армии было.
Короче, никому не надо объяснять, что такое служба в тихой провинции, да еще и в небоевой части.
Первый Учебный Краснознамённый Ордена Ушакова Отряд Военно-Морского Флота СССР располагался в патриархальном белорусском Пинске.
Когда-то, после войны, в городе осела, носительница вышеозначенных наград, Днепровская Военная Флотилия. Неслабо, кстати, повоевавшая.
Осенью 44-го двадцать восемь днепровцев на четырех бронекатерах ворвались в акваторию Пинска. Поднялся шухер. Деморализованные и готовые к ретираде немцы оставили город. Таких оригинальных изгнаний противника в мировой военной истории вроде как немного.
Берлин брали! На глиссерах транспортировали вдоль и поперек Шпрее штурмующий и форсирующий личный состав. Гибли. И таки победили.
В пятидесятые грозную эскадру ликвидировали за ненадобностью. А чтобы не пропадало свято место – организовали краснознаменное матросское ПТУ. Три школы – электромеханическая, оружия и связи. Штаб, Дом офицеров и матросский клуб. Даже комендатура с «губой» возглавлялась держимордой в морской форме.
В каждой роте – положенная койка Героя Советского Союза, коих было «навечно зачислено в списки части» весьма немало. Их действительно было немало. Как правило, посмертных. Запомнил «нашего». Погибшего при форсирования Шпрее. Рулевой десантного глиссера, с перебитыми руками, рулил зубами. Довел плавсредство до места высадки и умер.
Полное флотское покрытие города. С обильным обеспечением жителей непыльными рабочими местами. От кочегара до инженера. И от сундука[1] с парой «лычек» до старшего офицера.
Редкий офицер назначался с флотов. С надлежащими образованием и послужным бэкграундом.
Основная масса нанималась на службу из местных. Либо оставалась на сверхсрочную. Из особо шустрых, зацепившихся здесь на три года. Самые блатные умудрялись еще и какие-то военные техникумы заочно заканчивать. Производясь к зрелым годам в господа офицеры.
Вспоминаю их одухотворенные лики, смотря фильм «Максим Перепелица».
Помню, как преподававший… военно-морскую практику капитан[2], творчески разъяснявший парусное вооружение шестивесельного яла, сдуру разрешил задать себе вопрос. И получил: «На каком корабле служили?». Оказалось – ни на каком. Вся морская практика – в стенах учебного кабинета. Все странствия – в пределах Пинска.
***
Шестой ротой радистов Школы Связи командовал капитан третьего ранга Мацев.
Я знал, что он окончил военно-морское инженерное в Пушкине под Ленинградом. Что тоже не слишком мореплаватель. Но это был ОФИЦЕР.
Мой ротный имел мало общего с местной массой. И лощёной внешностью. И идеальным видом формы. С полной морской атрибутикой.
Владел лексикой образованного горожанина. Демонстрировал в скупых разговорах с нижними чинами эрудицию НАСТОЯЩЕГО офицера.
На лице зрелого кап-три[3] лежала печать пресыщенности и лёгкого пренебрежения к окружающей обстановке.
Артистичность проскакивала во всём.
В вальяжном строевом шаге на утреннем разводе, не положенном остальным отцам-командирам. В руке, небрежно приподнятой к фуражке при докладах подчиненных.
И в демонстративном личном проведении саносмотра личного состава. С личным разглядыванием двух сотен ароматных разутых правых ног. На предмет своевременного их мытья или наличия дерматологических дефектов. Без употребления при этом милого военно-морскому сердцу мата.
Недосягаемая высота положения позволяла ему не мараться мелочными наказаниями по отдельности. Но требовала от него иметь нас по полной «через канифас блок на турачку»[4], при прегрешениях повышенной тяжести. И наказаниях – особой воспитательной значимости.
Меня он считал не самым глупым[5]. Но и очень борзым. Нижестоящая «вертикаль власти» вплоть до командира смены[6], была сориентирована на бескомпромиссность со мной. «Канифас» работал исправно.
***
Ситуация требует – пользоваться надо.
Российская власть сотрудничает с Рамзаном Кадыровым.
Антигитлеровская коалиция союзничала с Советским Союзом.
Капитан 3-го ранга Мацев использует во благо Советского Флота ротного раздолбая Лучинского. Использует лично. Отбирая хлеб у замполита.
Вызвав меня, поручает срочно сочинить пропагандистское стихотворение. О боевом прошлом флотилии.
А мне, как два пальца об асфальт.
Вспоминаю легендарное освобождение Пинска. Вспоминаю героя с перебитыми руками в Берлине. Вечный огонь в парке, куда нас обязаловкой водили в порядке политработы. Держу в мыслях постамент с катером на набережной Пины. Вот этот.
На фото тот самый катер. И моя будущая жена, приехавшая из Ленинграда Потом потом она станет бывшей, потом покойной.....
Через несколько часов выкладываю на стол командиру стихотворение.
Ветер метет поземку,
Или шумит листвою,
Мчатся талые воды,
Или шумят дожди,
Их не разбудит ветер,
Сон их всегда спокоен.
И на людей былое
Вечным огнем глядит.
Катер застыл навеки,
Словно в броске бесстрашном.
Словно опять винтами
Вспорота гладь реки.
Помни про сорок четвертый,
И про десант отважный,
И как бежали в страхе
От моряков враги.
Помни весну на Шпрее,
Рваных мостов узоры.
Злобно швыряли глиссер
Волны чужой реки.
Сдался войскам советским
Каменный серый город.
Так и пришли к рейхстагу
Через войну моряки.
Шли, обливаясь кровью,
Стиснув штурвал зубами.
Сколько друзей теряли
В этом большом пути…
Ветер метет поземку,
Вечное вздыбив пламя.
И, как большие слезы,
С неба идут дожди.
***
Сейчас и не верится, что такое творил. А тогда, помню, даже сопли в носу булькали. Чувствительный был...
***
Андрюша Доронин, астраханец, уже освобожден от занятий и помещен в художественную мастерскую с набором необходимых девайсов. С перспективой на все три года службы.
В дальнейшем у него три обязанности. Пить в меру. Писать господам офицерам для квартир картины маслом в виде многотиражного парусника. И творить наглядную агитацию.
Андрей ценит свой живописный талант. И его сохранение в суровых военных условиях.
Агитационный стенд с моим стихом через пару дней воцаряется на переборке[7] в ротной казарме. И висит себе. С моей фамилией мелким курсивом.
Это не писульки в интернете.
Знал мой ротный, где что лежит….
_____________________
[1] Сверхсрочнослужащие. С 1972 года – мичманы и прапорщики. Не самый уважаемый контингент. Особенно служащие вне боевых кораблей и войсковых частей.
[2] Эти ребята носили морскую форму без полного комплекта знаков различия, присущих плавсоставу, и имели «сухопутные» звания. Настоящий морской офицер назывался бы «капитан-лейтенант».
[3] Мой тогдашний ротный был ровесником моих теперешних дочек. И казался мне «немолодым».
[4] Упоминание элементов корабельного такелажа, аллегорически подразумевающее совершение начальником с провинившим(-ими)ся служивым особо циничного и жестокого пенитенциарного действа.
[5] Приезжавшей ко мне моей матери Мацев говорил: «Он у вас на голову выше остальных…». Рассказала она мне про это уже через много лет.
[6] Флотский аналог армейского «отделения».
[7] Военно-морское название стенки
Уже писал, что молодым не страдал от бытового антисемитизма.
Сам себя относил к святому народу на уровне генетического фрагмента, дедовой фамилии и кухонных «еврейских» анекдотов.
Был огорошен. В шестой роте. Когда, не успев пережить поэтический триумф, получил «жидовскую морду». От сослуживца. Из Запорожья. Нынешнего голубого януковичского края. Коллеги по суточному наряду. В ответ на законное требование заступить на пост.
Драка была лютой. Ночью. В спящей казарме. Растаскивал сам ротный, случайно оказавшийся поблизости.
Отягчающих взаимную вину обстоятельств была уйма. «При исполнении» да еще и «на национальной почве». Кошмар.
Ну и огребли оба от отца-командира Мацева по пять нарядов на службу вне очереди. Дневальными по роте. Десять дней, вычеркнутых из жизни. Хуже ареста. Служивые поймут.
***
Индифферентная жизнь «отрицалова». Ненатужное становление радистом. Естество музыканта очень помогает прогрессу в «морзянке».
Вызов к капитану третьего ранга Мацеву.
Индивидуальная беседа с комроты – аналог отпуску с выездом из расположения части. Разговор недосягаемо старшего с малоразличаемо младшим. Но разговор. А не базар. Без тупости и косноязычия. Даже на «вы». И, как я уже писал, на русском языке. А не на «мове» рядового или младшего комсостава.
Особого зла на начальника за недавние пять нарядов нет. «На канифасе» побывал обоснованно. Могло бы быть и хуже. А интеллигентный разговор и вовсе располагает.
Грядёт строевой смотр. Помимо родного и нежного, будет какое-то приезжее и немалое начальство. По началу трезвое и придирчивое.
Его надо убить красотой службы в любимой роте. Красота должна выразиться эксклюзивной песней. Душевно исполненной личным составом, проходящим мимо трибуны с истеблишментом.
Вспышка энтузиазма. Креатив. Исполнение нового задания.
Еще в военкомате слепил в голове пару мотивов. Для применения в военной самодеятельности. Если окажусь востребованным. Некий милитари-фанк. И даже текстовые «рыбы» набросал. Тоже в голове.
Пара часов на самоподготовке. Час с гитарой после ужина в ротной сушилке.
Фанк превращается в марш, лирика в пафос.
Утренний сольный концерт в кабинете ротного.
По-уставному сдержанное одобрение.
Распечатанные в классе ПСМ[1] листки с текстом.
Неделя репетиций после ужина в сопровождении ротного баяниста.
Пара «вечерних прогулок» с исполнением шедевра в марширующем строю.
Последний этап смотра. Прохождение с песней. Засаленные «Варяги», «Морские Гвардии» и «Северный флот не подведёт!».
Шестая рота, напрягшись, сотрясает асфальт и атмосферу плаца. Ногами и глотками.
Воет ветер в парусах,
Пушек медь блестит.
Недругам внушая страх,
Наш фрегат летит.
В вечной памяти у всех
Русский флот тех лет.
Три полоски на гюйсе[2] –
Знак твоих побед.
А на баке в тихий час
Люди говорят:
«Помни ты про дом родной,
Не грусти, моряк!»
Лентой обмотав бушлат,
Штык примкнув к стволу.
Смело моряки спешат
К Зимнему дворцу.
Залп «Авроры», пули свист
И кронштадтский лёд.
Верен был в своём пути
Первый красный флот.
Но сквозь зубы шли слова
С кровью на бинтах:
«Помни ты про дом родной,
Не грусти, моряк!»
Вновь волны морской лазурь
Стелет чёрный дым.
Вновь в затишьях грозных бурь
Весточки родным.
Не пройти вовек врагам
В русские моря.
И награды всем флотам
Вручены не зря.
Но вдали за темнотой
Вспыхивал маяк:
«Помни ты про дом родной,
Не грусти, моряк!»
Время над землёй летит,
Ускоряя ход.
Родине своей служить
Наш пришел черед.
Вновь суровой чередой
День идет за днём.
Будь спокоен, край родной.
Мы не подведём.
Видно не для нас покой,
Что приходит в снах.
Помни ты, про дом родной,
Не грусти, моряк!
Даже синкопы в последнем двустишье спели, не сбиваясь с шага. И сделав нескладное в стихе «ты» очень даже уместным.
Свист в паузах не стал вставлять. Моветон это.
Начальство, уставшее от многоэтапного шоу, предвкушает обед с выпивкой. Сообщение, что последняя рота долго и лихо пела «песню курсанта Лучинского», принимается благосклонно. Рейтинг роты взлетает. До победного пика.
Спешащий в цивильную обстановку командир выводит меня из строя и объявляет поощрение в виде «отмены ранее наложенных взысканий». Пять нарядов де-факто уже отбыты. А теперь они спадают с меня де-юре. Так сказать, досрочное снятие судимости.
Ездившие впоследствии в Пинск за пополнением новые сослуживцы-черноморцы, рассказывали, что слышали на плацу «Песню Лучинского».
Через год, в Севастополе, сколачиваю-таки ансамблишко. Без отрыва от от основной службы. Используя инструменты шефствующего винсовхоза.
Беру на себя бас. Всегда испытывал к его неторопливой мощи, составляющей основу ансамбля, наибольшее пристрастие. Выдаём «Не грусти, моряк» в стиле некоей милитаристской попсы. На смотре самодела по случаю 23 февраля. В большом и солидном БМК[3]. С колоннами, на высоком берегу бухты. Завоевав Узлу Связи Штаба ЧФ первое место в соответствующей номинации.
Как когда-то ГУЛАГовских артистов на Колыме, триумфаторов после концерта сажают в ГАЗ-66 и отвозят восвояси. Хорошо хоть сфотографироваться дают на память. Невесёлая фотография представлена наверху.
В ночь после триумфального дня я уже сижу на вахте. В подземелье. За приёмником «Р-250». С писком и треском в телефонах. С обгаженной душой. И тоской по недоступной свободе.
***
Больше с подачи капитана третьего ранга Мацева я шедевров не создавал.
А на горло собственной песне наступить еще пришлось.
_____________________
[1] Одна из изучаемых дисциплин – «прием сигналов с записью на машинку». Класс, заполненный портативными «Москвами». Пара часов в день с пищащими на голове наушниками и воспроизведением слышимой морзянки на клавиатуре.
Главная польза от трех лет службы – приобретенная на всю жизнь способность «слепого» набора текста.
[2] Вообще-то «гюйс» - носовой флаг на кораблях первого и второго ранга. При совдепе был красным с белой контурной звездой по середине. Сейчас – что-то типа британского. Того самого, на который нехорошим людям обещают порвать задницу.
А еще гюйсом неофициально зовется форменный матросский воротник. С тремя белыми полосками по краю голубого поля. Полоски, якобы, символизируют три великие победы древнего русского флота: при Гангуте на Балтике, при Синопе и Чесме – на южном бассейне.
[3] Базовый матросский клуб.
«Центральный гальюн»[1] в учебном отряде был выдающимся местом.
Дощатый архитектурный шедевр по размерам и очертаниям напоминавший то-ли колхозный рынок, то-ли ангар малой авиации.
В несколько рядов с широкими проходами было около сотни посадочных мест, по-уставному называвшихся «очко»[2]. Само строение строго соответствовало уставу, обеспечивая оперативное испражнение, в общей сложности, тысячи пятисот военморов.
Объём вместилища фекалий оценить не могу. Но он был огромен. За девять месяцев моего пребывания в учебке не я заметил ни малейших признаков его переполнения. При, естественно, активнейшей эксплуатации.
***
Сижу в огромном пустом гальюне. На очке. Тишина и спокойствие. Личный состав на занятиях. Одоральная обстановка благоприятная. Через открытые двери по проходам гуляет тёплый ветер. Конец мая. В Западной Белоруссии уже полнейшее лето.
Обдумываю жизненную обстановку. До отъезда из постылой учебки еще месяца два, даже больше. Хочется свободы. А я только что вернулся с гарнизонной «губы»[3]. После второй за полгода «ходки».
Мне плевать на служебное положение. Равно, как и на перспективы будущего места службы. Мне хочется дожить до отъезда. С минимальными потерями. Моральными и физическими.
Размышляю…
***
В очередном наряде дневальным по роте, ночью, дежурный велит мне дополнительно убрать умывальную. Без того приемлемую по чистоте. Да еще и вместо моих уставных двух часов сна.
Из короткого препирания делаю вывод, что старшина первой статьи[4] Муха проводит со мною воспитательную работу. Воспитываться деревенским парнем, старшим меня на полгода, мне не хочется.
Всяк сверчок должен знать свой шесток. А Муху я оцениваю, как субъекта моего взгляда сверху вниз[5].
С грохотом бросаю на тумбочку штык в ножнах, боцманскую дудку и повязку, атрибуты дневального. Произношу ритуальный фаллический посыл младшего командира. «При исполнении»!!!. И ухожу спать в свой проход.
Утром скандал. Более сильный, чем после недавней русофобо-антисемитской драки. Мои действия содержат элементы состава преступления. Пахнет трибуналом.
Делается известно, что меня защищает замполит роты. И уголовная раскрутка невыгодна никому.
Получаю пять суток и торжественно, с развода личного состава, конвоируюсь под автоматом (для понта, без патронов) в комендатуру.
За пять суток прекрасно отдыхаю.
Привожусь на дежурной машине в расположение. Докладываю дежурному по школе о прибытии. И удаляюсь в «Центральный гальюн». Попользоваться свободой безлимитного пользования отхожим местом. Без стоящего над душой часового.
***
Хрип «каштана»[6]. Лом кайфа. Нарушенная тишина сонной войсковой части.
- Курсанту Лучинскому срочно прибыть к командиру шестой роты. Лучинскому к командиру шестрой роты!
Принципиально, сам перед собой, изображаю завершение уже давно завешенного процесса. Не спеша натянув штаны, нога за ногу, волокусь в роту.
- Ну что, Лучинский, понял что-нибудь за эти дни?
Настораживает интимный тон ротного, обращающегося ко мне на «ты». Молчу.
- Ну и как там, на гауптвахте?
- Да ничего. Отдохнул.
- Тебе это всё еще не надоело?
Молчу.
Вздрагиваю, впившись взглядом в извлекаемую из ящика стола тетрадь.
***
Несколько месяцев, как я сделал себе отдушину и завел дневник. Пишу в него часто и довольно по многу. Душу изливаю. Полностью отключаясь от поганой действительности.
Само собой, перебираю кости старшим товарищам. С большой долей костей капитана третьего ранга Мацева. Гнусный и издевательский стиль уже тогда делается для меня основным. Описываю все недостатки отца-командира. Издеваюсь по поводу ряда обманов его бдительности и т.п. Нынешнее его описание – по памяти из того дневника.
Какая-то падла за время моей отсидки находит дневник. И он попадает к ротному. Тот искренне умилён, читая про себя верноподданнические строки.
***
- А ты знаешь, что в войсковой части дневники вести нельзя? Что существует режим секретности? А ты тут всё, чем мы занимаемся, расписываешь. Да еще и личный состав перечисляешь. Включая меня. Я уже не говорю про то, что ты про меня пишешь….
Отключаюсь от темы разговора. Индифферентно слушая качественную речь Офицера. В который раз уплывая из убогого казарменного мира.
- …ведь ты же способный парень. Ленинградец! Зачем ты себя ставишь в такое положение? Ведь ты достоин большего. Тебе надо в люди выходить…
Не зря звезды дают начальнику. Пронимает. Мокреют глаза.
Дрожащим голосом объясняю, как меня достал служебный кретинизм. И окружающие носители этого кретинизма.
Еще некоторое время беседуем ни о чем. Включая город Ленинград и иные прелести жизни.
- А это ты всё-таки уничтожь, - в воздух поднимается мой драгоценный дневник, - нельзя это писать. Не все могут правильно понять.
Расслабленный, выхожу из казармы. Возвращаюсь в «Центральный гальюн». И, наступив на горло собственной песне, препровождаю частицу своей души в говённую бездну.
***
Оставшиеся месяцы «носители кретинизма» меня зря не трогают.
Сам я, ощущая позитив, зря на рожон не лезу. Показатели в учебе у меня всегда хорошие. А, как радист, я и вовсе в группе лидеров.
При отправке на Черноморский Флот моя карточка взысканий и поощрений заменяется новой, девственно чистой. В личном деле появляются данные о моих высоких талантах. И я следую к новому месту службы готовый к новым подвигам и новым посадкам на «губу». Куда попаду еще дважды!
***
- Привет, Юрий Михайлович, прочитал ваш новый рассказ. Не со всем могу согласиться, но читать интересно.
- Роман Николаевич, пожалуйста, называйте меня без отчества и на «ты»…
Такие диалоги регулярно возникают одним из друзей в «Одноклассниках». Романом Николаевичем Мацевым, 75-летним капитаном первого ранга в отставке. Жителем милого и патриархального Пинска. Бывшего расположения славной Днепровской Военной Флотилии.
С бывшим моим командиром роты. В былом пинском морском учебном отряде.
Обладатель званий, степеней и автор печатных трудов живет активной жизнью. Включая интернет. Где мы с ним почти через сорок лет и встретились.
Как и раньше, человек притягивает к себе.
Снимок сделан в наши дни. В Пинске. В День Флота.
Попробуйте с трёх раз найти среди ветеранов отряда моего былого командира. Думаю, что вам это удастся легко. Он такой один. (Для тугодумов, шёпотом: второй справа в белой "форме-раз")
Плодотворным поэтом, к чему меня так стимулировал Роман Николаевич, я не стал. Композитором тоже. А вот писульки в строчку, что он во мне пресекал, продолжаю и по сей день. Как незадушенную песню. И вы, господа, полагаю, их читали.
Сейчас отправлю командиру ссылочки на все три рассказа про него.
Как-то отреагирует?...
____________________
[1] Туалет (военно-морской сленг)
[2] До сих пор помню фрагмент из устава, кажется, «Внутренней службы», где говорилось, что личный состав должен быть обеспечен дефекационными местами из расчета «одно очко на пятнадцать человек».
[3] Гауптвахта. Место отбытия наказаний в условиях максимально приближённых к тюремным.
[4] Сержант по-армейски.
[5] Парень тихий, безобидный, деревенский. Но уже вышколенный и знающих, что подчиненных нужно постоянно держать в нагнутом состоянии. Через сорок лет мне жалко его. Переживал он случившееся в ту ночь. Сильно переживал.
Через два месяца расставались по-доброму.
[6] Корабельная установка громкоговорящей связи. Обеспечивала в учебке связь между подразделениями и общую трансляцию.