******
Павел Петрович Бажов (1879-1950)
Павел Петрович родился в простой рабочей семье, в поселке Сысертский завод, в Пермской губернии. С семи лет, он прилежно учился в земском мужском училище, так называемой "заводской школе" и был в числе лучших учеников. В возрасте десяти лет, он был отдан в Екатеринбургское духовное училище, а в дальнейшем закончил Пермскую духовную семинарию. Закончив семинарию Павел Петрович устроился работать простым учителем в сельской школе. Обзавелся семьей и у них с женой родились семеро детей (трое умерли в младенчестве).
С 1914 года, Бажов стал собирать и изучать уральский фольклор.
После революции 1917 года, активно поддерживал большевистскую власть и стал достаточно видным местным политическим активистом.
С 1921 года активно стал заниматься журналистской и литературной деятельностью. В 1936 году в 11-м номере журнала «Красная новь» был опубликован первый из уральских сказов «Девка Азовка»
В 1939 году вышло первое издание уральских сказов — «Малахитовая шкатулка». Эта книга при жизни автора неоднократно пополнялась новыми сказами.
Читатели и критики высоко оценивают творчество писателя, но наибольшей любовью и признанием пользуются такие его работы, как:
- «Хозяйка Медной горы»,
- «Огневушка-поскакушка»,
- «Каменный цветок».
Во время Отечественной войны Павел Бажов заботится о свердловских и эвакуированных писателях. К концу жизни Бажова стало подводить зрение, но, несмотря на это, он продолжал работать редактором, собирать и обрабатывать фольклор.
Нужно отметить, что Павел Петрович Бажов не был ученым-фольклористом и не занимался изучением фольклора с научной точки зрения. Он собирал и изучал народные сказания и предания для их использования в дальнейшем в своих произведениях (сказах).
Образы из сказов П. П. Бажова — Каменный цветок и Хозяйка Медной горы (в виде коронованной ящерицы) — изображены на гербе города Полевской, с окрестностями которого связаны многие сказы.
Повесть «Зеленая кобылка» является автобиографией.
******
"Серебряное копытце" - это сказочная история старого охотника прозываемого Кокованей и маленькой девочки - сиротки, которую Кокованя взял к себе жить. Вы только подумайте, смог бы кто решиться в наше время в пожилом возрасте, взять к себе на проживание, маленькую девочку. Тогда приходилось работать практически до самой смерти. Ведь тогда не было пенсий и поддержки от государства. А шестилетняя девочка умеющая готовить каши и другую еду, да еще и домашние дела делать....много ли сейчас таких детей?
(Ознакомительный фрагмент сказа "Серебряное копытце ")
"Жил в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя. Семьи у Коковани не осталось, он и придумал взять в дети сиротку. Спросил у соседей, — не знают ли кого, а соседи и говорят:— Недавно на Глинке осиротела семья Григория Потопаева. Старших-то девчонок приказчик велел в барскую рукодельню взять, а одну девчоночку по шестому году никому не надо. Вот ты и возьми ее.— Несподручно мне с девчонкой-то. Парнишечку бы лучше. Обучил бы его своему делу, пособника бы растить стал. А с девчонкой как? Чему я ее учить-то стану? Потом подумал-подумал и говорит:— Знавал я Григорья да и жену его тоже. Оба веселые да ловкие были. Если девчоночка по родителям пойдет, не тоскливо с ней в избе будет. Возьму ее. Только пойдет ли? Соседи объясняют:— Плохое житье у нее. Приказчик избу григорьеву отдал какому-то горюну и велел за это сиротку кормить, пока не подрастет. А у того своя семья больше десятка. Сами не досыта едят. Вот хозяйка и взъедается на сиротку, попрекает ее куском-то. Та хоть маленькая, а понимает. Обидно ей. Как не пойдет от такого житья! Да и уговоришь, поди-ка.— И то правда, — отвечает Кокованя, — уговорю как-нибудь. В праздничный день и пришел он к тем людям, у кого сиротка жила. Видит, полна изба народу, больших и маленьких. На голбчике, у печки, девчоночка сидит, а рядом с ней кошка бурая. Девчоночка маленькая, и кошка маленькая и до того худая да ободранная, что редко кто такую в избу пустит. Девчоночка эту кошку гладит, а она до того звонко мурлычет, что по всей избе слышно. Поглядел Кокованя на девчоночку и спрашивает:— Это у вас григорьева-то подаренка? Хозяйка отвечает:— Она самая. Мало одной-то, так еще кошку драную где-то подобрала. Отогнать не можем. Всех моих ребят перецарапала, да еще корми ее! Кокованя и говорит:— Неласковые, видно, твои ребята. У ней вон мурлычет. Потом и спрашивает у сиротки:— Ну, как, подаренушка, пойдешь ко мне жить?Девчоночка удивилась:— Ты, дедо, как узнал, что меня Даренкой зовут?— Да так, — отвечает, — само вышло. Не думал, не гадал, нечаянно попал.— Ты хоть кто? — спрашивает девчоночка.— Я, — говорит, — вроде охотника. Летом пески промываю, золото добываю, а зимой по лесам за козлом бегаю да все увидеть не могу.— Застрелишь его?— Нет, — отвечает Кокованя. — Простых козлов стреляю, а этого не стану. Мне посмотреть охота, в котором месте он правой передней ножкой топнет.— Тебе на что это?— А вот пойдешь ко мне жить, так все и расскажу, — ответил Кокованя. Девчоночке любопытно стало про козла-то узнать. И то видит — старик веселый да ласковый. Она и говорит:— Пойду. Только ты эту кошку Муренку тоже возьми. Гляди, какая хорошая.— Про это, — отвечает Кокованя, — что и говорить. Такую звонкую кошку не взять — дураком остаться. Вместо балалайки она у нас в избе будет. Хозяйка слышит их разговор. Рада-радехонька, что Кокованя сиротку к себе зовет. Стала скорей Даренькины пожитки собирать. Боится, как бы старик не передумал.Кошка будто тоже понимает весь разговор. Трется у ног-то да мурлычет:— Пр-равильно придумал. Пр-равильно.Вот и повел Кокованя сиротку к себе жить. Сам большой да бородатый, а она махонькая и носишко пуговкой. Идут по улице, и кошчонка ободранная за ними попрыгивает. Так и стали жить вместе дед Кокованя, сиротка Даренка да кошка Муренка. Жили-поживали, добра много не наживали, а на житье не плакались, и у всякого дело было. Кокованя с утра на работу уходил. Даренка в избе прибирала, похлебку да кашу варила, а кошка Муренка на охоту ходила — мышей ловила. К вечеру соберутся, и весело им. Старик был мастер сказки сказывать, Даренка любила те сказки слушать, а кошка Муренка лежит да мурлычет:— Пр-равильно говорит. Пр-равильно. Только после всякой сказки Даренка напомнит:— Дедо, про козла-то скажи. Какой он? Кокованя отговаривался сперва, потом и рассказал:— Тот козел особенный. У него на правой передней ноге серебряное копытце. В каком месте топнет этим копытцем — там и появится дорогой камень. Раз топнет — один камень, два топнет — два камня, а где ножкой бить станет — там груда дорогих камней. Сказал это, да и не рад стал. С той поры у Даренки только и разговору, что об этом козле.— Дедо, а он большой? Рассказал ей Кокованя, что ростом козел не выше стола, ножки тоненькие, головка легонькая. А Даренка опять спрашивает:— Дедо, а рожки у него есть?— Рожки-то, — отвечает, — у него отменные. У простых козлов на две веточки, а у него на пять веток.— Дедо, а он кого ест?— Никого, — отвечает, — не ест. Травой да листом кормится. Ну, сено тоже зимой в стожках подъедает.— Дедо, а шерстка у него какая?— Летом, — отвечает, — буренькая, как вот у Муренки нашей, а зимой серенькая.— Дедо, а он душно́й? Кокованя даже рассердился:— Какой же душно́й! Это домашние козлы такие бывают, а лесной козел, он лесом и пахнет. Стал осенью Кокованя в лес собираться. Надо было ему поглядеть, в которой стороне козлов больше пасется. Даренка и давай проситься:— Возьми меня, дедо, с собой. Может, я хоть сдалека того козлика увижу.Кокованя и объясняет ей:— Сдалека-то его не разглядишь. У всех козлов осенью рожки есть. Не разберешь, сколько на них веток. Зимой вот — дело другое. Простые козлы безрогие ходят, а этот, Серебряное копытце, всегда с рожками, хоть летом, хоть зимой. Тогда его сдалека признать можно. Этим и отговорился. Осталась Даренка дома, а Кокованя в лес ушел."
(Конец ознакомительного фрагмента сказа "Серебряное копытце")
******
"Каменный цветок" - это первый из сказов, про Данилу мастера, его будущую жену Катерину и "Медной горы Хозяйку". Сказы написаны в том же разговорном стиле, что и у рассказчиков различных историй, живших в те времена на Урале. Очень "народный", красивый стиль повествования. Вы увидите интересные речевые обороты и непривычные окончания слов. Для современных читателей многие слова и даже выражения не всегда будут понятны, поэтому придется воспользоваться либо словариком с пояснениями в конце книг Бажова, либо помощью других источников, если такого словарика в конце книги нет.
******
(Ознакомительный фрагмент сказа "Каменный цветок ")
"Не одни мраморски на славе были по каменному-то делу. Тоже и в наших заводах, сказывают, это мастерство имели. Та только различка, что наши больше с малахитом вожгались, как его было довольно, и сорт — выше нет. Вот из этого малахиту и выделывали подходяще. Такие, слышь-ко, штучки, что диву дашься: как ему помогло.Был в ту пору мастер Прокопьич. По этим делам первый. Лучше его никто не мог. В пожилых годах был.Вот барин и велел приказчику поставить к этому Прокопьичу парнишек на выучку.— Пущай-де переймут все до тонкости. Только Прокопьич, — то ли ему жаль было расставаться со своим мастерством, то ли еще что, — учил шибко худо. Все у него с рывка да с тычка. Насадит парнишке по всей голове шишек, уши чуть не оборвет, да и говорит приказчику:— Не гож этот... Глаз у него неспособный, рука не несет. Толку не выйдет. Приказчику, видно, заказано было ублаготворять Прокопьича.— Не гож, так не гож... Другого дадим... — И нарядит другого парнишку. Ребятишки прослышали про эту науку... Спозаранку ревут, как бы к Прокопьичу не попасть. Отцам-матерям тоже не сладко родного дитенка на зряшную муку отдавать, — выгораживать стали своих-то, кто как мог. И то сказать, нездорово это мастерство, с малахитом-то. Отрава чистая. Вот и оберегаются люди. Приказчик все ж таки помнит баринов наказ — ставит Прокопьичу учеников. Тот по своему порядку помытарит парнишку, да и сдаст обратно приказчику.— Не гож этот...Приказчик взъедаться стал:— До какой поры это будет? Не гож да не гож, когда гож будет? Учи этого...Прокопьич знай свое:— Мне что... Хоть десять годов учить буду, а толку из этого парнишки не будет...— Какого тебе еще?— Мне хоть и вовсе на ставь, — об этом не скучаю...Так вот и перебрали приказчик с Прокопьичем много ребятишек, а толк один: на голове шишки, а в голове — как бы убежать. Нарочно которые портили, чтобы Прокопьич их прогнал. Вот так-то и дошло дело до Данилки Недокормыша. Сиротка круглый был этот парнишечко. Годов, поди, тогда двенадцати, а то и боле. На ногах высоконький, а худой-расхудой, в чем душа держится. Ну, а с лица чистенький. Волосенки кудрявеньки, глазенки голубеньки. Его и взяли сперва в казачки при господском доме: табакерку, платок подать, сбегать куда и протча. Только у этого сиротки дарованья к такому делу не оказалось. Другие парнишки на таких-то местах вьюнами вьются. Чуть что — навытяжку: что прикажете? А этот Данилка забьется куда в уголок, уставится глазами на картину какую, а то на украшенье, да и стоит. Его кричат, а он и ухом не ведет. Били, конечно, по началу-то, потом рукой махнули:— Блаженный какой-то! Тихоход! Из такого хорошего слуги не выйдет.На заводскую работу либо в гору все ж таки не отдали — шибко жидко место, на неделю не хватит. Поставил его приказчик в подпаски. — И тут Данилко не вовсе гож пришелся. Парнишечко ровно старательный, а все у него оплошка выходит. Все будто думает о чем-то. Уставится глазами на травинку, а коровы-то — вон где! Старый пастух ласковый попался, жалел сироту, и тот временем ругался:— Что только из тебя, Данилко, выйдет? Погубишь ты себя, да и мою старую спину под бой подведешь. Куда это годится? О чем хоть думка-то у тебя?— Я и сам, дедко, не знаю... Так... ни о чем... Засмотрелся маленько. Букашка по листочку ползла. Сама сизенька, а из-под крылышек у ней желтенько выглядывает, а листок широконький... По краям зубчики, вроде оборочки выгнуты. Тут потемнее показывает, а середка зеленая-презеленая, ровно ее сейчас выкрасили... А букашка-то и ползет.— Ну, не дурак ли ты, Данилко? Твое ли дело букашек разбирать? Ползет она — и ползи, а твое дело за коровами глядеть. Смотри у меня, выбрось эту дурь из головы, не то приказчику скажу! Одно Данилушке далось. На рожке он играть научился — куда старику! Чисто на музыке какой. Вечером, как коров пригонят, девки-бабы просят:— Сыграй, Данилушко, песенку. Он и начнет наигрывать. И песни всё незнакомые. Не то лес шумит, не то ручей журчит, пташки на всякие голоса перекликаются, а хорошо выходит. Шибко за те песенки стали женщины привечать Данилушку. Кто пониточек починит, кто холста на онучи отрежет, рубашонку новую сошьет. Про кусок и разговору нет, — каждая норовит дать побольше да послаще. Старику пастуху тоже данилушковы песни по душе пришлись. Только и тут маленько неладно выходило. Начнет Данилушко наигрывать и все забудет, ровно и коров нет. На этой игре и пристигла его беда. Данилушко, видно, заигрался, а старик задремал по малости. Сколько-то коровенок у них и отбилось. Как стали на выгон собирать, глядят — той нет, другой нет. Искать кинулись, да где тебе. Пасли около Ельничной... Самое тут волчье место, глухое... Одну только коровенку и нашли. Пригнали стадо домой... Так и так обсказали. Ну, из завода тоже побежали-поехали на розыски, да не нашли. Расправа тогда, известно, какая была. За всякую вину спину кажи. На грех еще одна-то корова из приказчичьего двора была. Тут и вовсе спуску не жди. Растянули сперва старика, потом и до Данилушки дошло, а он худенький да тощенький. Господский палач оговорился даже:— Экой-то, — говорит, — с одного разу сомлеет, а то и вовсе душу выпустит. Ударил все ж таки — не пожалел, а Данилушко молчит. Палач его вдругорядь — молчит, втретьи — молчит. Палач тут и расстервенился, давай полысать со всего плеча, а сам кричит:— Я тебя, молчуна, доведу... Дашь голос... Дашь! Данилушко дрожит весь, слезы каплют, а молчит. Закусил губенку-то и укрепился. Так и сомлел, а словечка от него не слыхали. Приказчик, — он тут же, конечно, был, — удивился:— Какой еще терпеливый выискался! Теперь знаю, куда его поставить, коли живой останется. Отлежался-таки Данилушко. Бабушка Вихориха его на ноги поставила. Была, сказывают, старушка такая. Заместо лекаря по нашим заводам на большой славе была. Силу в травах знала: которая от зубов, которая от надсады, которая от ломоты... Ну, все как есть. Сама те травы собирала в самое время, когда какая трава полную силу имела. Из таких трав да корешков настойки готовила, отвары варила да с мазями мешала. Хорошо Данилушке у этой бабушки Вихорихи пожилось. Старушка, слышь-ко, ласковая да словоохотливая, а трав да корешков, да цветков всяких у ней насушено да навешано по всей избе. Данилушко к травам-то любопытен — как эту зовут? где растет? какой цветок? Старушка ему и рассказывает. Раз Данилушко и спрашивает:— Ты, бабушка, всякий цветок в наших местах знаешь?— Хвастаться, — говорит, — не буду, а все будто знаю, какие открытые-то.— А разве, — спрашивает, — еще не открытые бывают?— Есть, — отвечает, — и такие. Папору вот слыхал? Она будто цветет на Иванов день. Тот цветок колдовской. Клады им открывают. Для человека вредный. На разрыв траве цветок — бегучий огонек. Поймай его — и все тебе затворы открыты. Воровской это цветок. А то еще каменный цветок есть. В малахитовой горе будто растет. На змеиный праздник полную силу имеет. Несчастный тот человек, который каменный цветок увидит.— Чем, бабушка, несчастный?— А это, дитенок, я и сама не знаю. Так мне сказывали. Данилушко у Вихорихи, может, и подольше бы пожил, да приказчиковы вестовщики углядели, что парнишко мало-мало ходить стал, и сейчас к приказчику. Приказчик Данилушку призвал, да и говорит:— Иди-ко теперь к Прокопьичу — малахитному делу обучаться. Самая там по тебе работа. Ну, что сделаешь? Пошел Данилушко, а самого еще ветром качает. Прокопьич поглядел на него, да и говорит:— Еще такого недоставало. Здоровым парнишкам здешняя учеба не по силе, а с такого что взыщешь — еле живой стоит. Пошел Прокопьич к приказчику:— Не надо такого. Еще ненароком убьешь — отвечать придется. Только приказчик — куда тебе, слушать не стал:— Дано тебе — учи, не рассуждай! он — этот парнишка — крепкий. Не гляди, что жиденький.— Ну, дело ваше, — говорит Прокопьич, — было бы сказано. Буду учить, только бы к ответу не потянули.— Тянуть некому. Одинокий этот парнишка, что хочешь с ним делай, — отвечает приказчик. Пришел Прокопьич домой, а Данилушко около станочка стоит, досочку малахитовую оглядывает. На этой досочке зарез сделан — кромку отбить. Вот Данилушко на это место уставился и головенкой покачивает. Прокопьичу любопытно стало, что этот новенький парнишка тут разглядывает. Спросил строго, как по его правилу велось:— Ты это что? Кто тебя просил поделку в руки брать? Что тут доглядываешь? Данилушко и отвечает:— На мой глаз, дедушко, не с этой стороны кромку отбивать надо. Вишь, узор тут, а его и срежут. Прокопьич закричал, конечно:— Что? Кто ты такой? Мастер? У рук не бывало, а судишь? Что ты понимать можешь?— То и понимаю, что эту штуку испортили, — отвечает Данилушко.— Кто испортил? а? Это ты, сопляк, мне — первому мастеру!.. Да я тебе такую порчу покажу... жив не будешь! Пошумел так-то, покричал, а Данилушку пальцем не задел. Прокопьич-то, вишь, сам над этой досочкой думал — с которой стороны кромку срезать. Данилушко своим разговором в самую точку попал. Прокричался Прокопьич и говорит вовсе уж добром:— Ну-ко, ты, мастер явленый, покажи, как, по-твоему, сделать? Данилушко и стал показывать да рассказывать:— Вот бы какой узор вышел. А того бы лучше — пустить досочку поуже, по чистому полю кромку отбить, только бы сверху плетешок малый оставить. Прокопьич знай покрикивает:— Ну-ну... Как же! Много ты понимаешь. Накопил — не просыпь! — А про себя думает: «Верно парнишка говорит. Из такого, пожалуй, толк будет. Только учить-то его как? Стукни разок — он и ноги протянет». Подумал так, да и спрашивает:— Ты хоть чей, экий ученый? Данилушко и рассказал про себя. Дескать, сирота. Матери не помню, а про отца и вовсе не знаю, кто был. Кличут Данилкой Недокормышем, а как отчество и прозванье отцовское — про то не знаю. Рассказал, как он в дворне был и за что его прогнали, как потом лето с коровьим стадом ходил, как под бой попал. Прокопьич пожалел:— Не сладко, гляжу, тебе, парень, житьишко-то задалось, а тут еще ко мне попал. У нас мастерство строгое. Потом будто рассердился, заворчал:— Ну, хватит, хватит! Вишь, разговорчивый какой! Языком-то — не руками, — всяк бы работал. Целый вечер лясы да балясы! Ученичок тоже! Погляжу вот завтра, какой у тебя толк. Садись ужинать, да и спать пора. Прокопьич одиночкой жил. Жена-то у него давно умерла. Старушка Митрофановна из соседей снаходу у него хозяйство вела. Утрами ходила постряпать, сварить чего, в избе прибрать, а вечерами Прокопьич сам управлял, что ему надо. Поели, Прокопьич и говорит:— Ложись вон тут, на скамеечке! Данилушко разулся, котомку свою под голову, понитком закрылся, поежился маленько, — вишь, холодно в избе-то было по осеннему времени, — все ж таки вскорости уснул. Прокопьич тоже лег, а уснуть не может: все у него разговор о малахитовом узоре из головы нейдет. Ворочался-ворочался, встал; зажег свечку, да и к станку — давай эту малахитову досочку так и сяк примерять. Одну кромку закроет, другую... прибавит поле, убавит. Так поставит, другой стороной повернет, и все выходит, что парнишка лучше узор понял.— Вот тебе и Недокормышек! — дивится Прокопьич. — Еще ничем-ничего, а старому мастеру указал. Ну, и глазок. Ну, и глазок!"
(Конец ознакомительного фрагмента сказа "Каменный цветок ")
******
При подготовке статьи были использованы материалы из открытых источников сети Интернет, а так же:
сайты:
ru.wikipedia.org, ozon.ru, litres.ru, ilibrary.ru