Дом в пригороде, который когда-то буквально содрогался от топота детских ног, криков, смеха и вечного беспорядка, теперь казался Нине декорацией к немому кино. Каждое утро начиналось одинаково: тихий шелест кофемашины, сухой стук газеты о кухонный стол и мягкое «Доброе утро, Ниночка» от Александра.
Александр за тридцать пять лет брака почти не изменился внутренне. Он оставался тем самым надежным человеком-скалой, который когда-то покорил её своей рассудительностью. Но именно эта предсказуемость теперь душила Нину. Ей казалось, что её жизнь превратилась в ровную серую линию, ведущую к неизбежному финалу.
— Ты идешь в школу на вечер встречи выпускников? — спросил Александр, аккуратно складывая салфетку.
— Думаю, да. Девочки звонили, говорят, почти все соберутся. Столько лет прошло...
— Сходи, конечно. Тебе нужно развеяться. Я тебя заберу?
— Нет, Саш, не надо. Мы, наверное, долго засидимся. Я вызову такси.
Школьный зал пах лаком для пола и ностальгией. Среди постаревших лиц, в которых все еще угадывались черты прежних мальчишек и девчонок, Нина сразу узнала Василия. В десятом классе он писал ей записки и краснел при встрече, а сейчас перед ней стоял подтянутый, уверенный в себе мужчина с легкой сединой на висках и живым взглядом.
— Нина? Неужели это ты? — Его голос звучал так, будто он нашел потерянное сокровище. — Ты стала еще прекраснее.
Весь вечер они проговорили, устроившись в углу шумного ресторана, куда переместилась компания. Василий рассказал о бизнесе, о двух разводах, о том, что объездил полмира, но так и не нашел «той самой».
— А я всё помню, Нин, — шептал он, провожая её до подъезда. — Помню, как ты пахла фиалками на выпускном. Знаешь, я ведь так и не смог тебя забыть.
Этот вечер стал началом другой жизни. Сначала были звонки, потом короткие встречи в кафе, а затем — тайная квартира Василия в центре города. Нина чувствовала себя подростком. Она лгала мужу о походах по магазинам, о внезапных визитах к подругам, а сама мчалась туда, где её ждал азарт, страсть и иллюзия вернувшейся молодости.
Александр продолжал быть идеальным. Он дарил цветы без повода, замечал её новую прическу, спрашивал, почему она стала так часто задумываться.
— Со мной всё хорошо, Саш. Просто... возраст, наверное, — отвечала она, избегая его взгляда.
В её голове уже зрел план развода. Она представляла, как скажет ему всё, соберет вещи и уйдет к Василию, который обещал ей «второе дыхание» и жизнь без бытовых забот. Она была уверена, что Василий — её судьба, а тридцать пять лет с Александром — лишь затянувшаяся прелюдия.
Тот четверг начался как обычно. Александр поцеловал её в щеку перед уходом на работу:
— Вечером приготовлю твою любимую рыбу, не задерживайся.
Нина лишь кивнула, проверяя в сумочке ключи от квартиры Василия.
Всё произошло внезапно. В разгар свидания, когда мир вокруг должен был взорваться яркими красками, в голове Нины что-то лопнуло. Резкая, невыносимая боль, вспышка света и внезапная тишина. Она пыталась что-то сказать, но губы не слушались, а правая рука вдруг стала чужой и тяжелой.
Последнее, что она видела перед тем, как тьма поглотила её, — это испуганные глаза Василия. Но в этом испуге не было любви. Там был животный, парализующий страх перед ответственностью и скандалом.
Она пришла в себя в реанимации через три дня. Белый потолок, писк мониторов и Александр. Он сидел на жестком стуле, осунувшийся, с покрасневшими глазами, и держал её за левую, живую руку.
— Слава Богу... Слава Богу, Ниночка, — прошептал он, заметив, что она открыла глаза.
Её выписали через месяц. Инсульт оставил тяжелые последствия: правая сторона тела почти не действовала, речь была невнятной и обрывочной. Василий исчез в ту же секунду, когда закрылась дверь кареты скорой помощи, вызванной к его подъезду (он даже не поехал с ней, назвавшись соседом). Все его телефоны замолчали, сообщения оставались непрочитанными. Он вычеркнул её из своей жизни так же легко, как когда-то вписал.
Александр переоборудовал их спальню. Поставил специальную кровать, купил тренажеры для реабилитации. Он сам учился делать массаж, сам готовил перетертые супы, сам переодевал её и расчесывал волосы.
— Са-а... ша... — пыталась она произнести, когда он в очередной раз бережно умывал её лицо теплой водой.
— Тише, милая, не трать силы. Всё будет хорошо. Мы справимся. Я рядом, слышишь? Никуда я тебя не отпущу.
Нина смотрела на него, и слезы градом катились по её щекам. Александр аккуратно вытирал их краем полотенца.
— Почему ты плачешь, маленькая? Болит что-то? Перевернуть тебя? Не плачь, врачи говорят, что шансы есть. Мы еще погуляем с тобой в нашем парке, вот увидишь.
Он не задавал вопросов. Он не спрашивал, что она делала в том доме в центре города. Он просто забрал её из больницы и стал её руками, ногами и опорой.
А Нина плакала от невыносимой, раздирающей душу истины. Она плакала не от боли и не от того, что стала инвалидом. Она плакала потому, что предала человека, который любил её не за молодость или красоту, а просто потому, что она — это она. Она плакала от того, что Василий, ради которого она готова была разрушить свой мир, оказался холодным призраком, а «скучный» Александр оказался единственным живым существом во всей вселенной, сохранившим ей верность.
Вечерами он читал ей книги вслух, как когда-то читал детям. В комнате пахло лавандой и уютом.
— Я люблю тебя, Нина, — говорил он, выключая ночник и устраиваясь на кресле рядом с её кроватью, чтобы услышать, если ей что-то понадобится ночью.
А она, запертая в собственном непослушном теле, могла только смотреть в темноту и молить Бога лишь об одном: чтобы он никогда не узнал правды. И чтобы он жил вечно, потому что без его прощения, которое он давал ей каждый день, даже не зная об этом, её жизнь не имела бы больше никакого смысла.
