Звонок в дверь раздался в начале одиннадцатого вечера, когда я уже смыла косметику, натянула свою любимую футболку и собиралась включить сериал под стакан кефира. Я никого не ждала, гости в такое время ко мне не ходят, а соседка баба Зина обычно стучит по батарее, если ей что-то надо.
Я подошла к двери, глянула в глазок и аж отшатнулась, потому что на лестничной площадке стоял призрак из моей прошлой жизни.
Мой бывший муж Дмитрий, с которым мы развелись десять лет назад и которого я не видела, дай бог памяти, года три, с тех пор как он перестал даже на дни рождения сына приезжать, ограничиваясь переводом тысячи рублей на карту.
Он стоял, ссутулившись, в какой-то нелепой куртке, которая была ему явно мала, а рядом с ним сиротливо притулился огромный клетчатый чемодан.
Я открыла дверь, даже не спросив "кто там", потому что от удивления у меня, кажется, отключился инстинкт самосохранения.
– Привет, Ян, – буркнул он, не глядя мне в глаза, и попытался шагнуть через порог, как будто выходил за хлебом пять минут назад. – Пустишь? Тут дубак в подъезде, ноги околели.
Я инстинктивно преградила ему путь рукой, упершись ладонью в косяк.
– Привет, Дима. А ты, собственно, какими судьбами? Мы вроде не договаривались. И вообще, ты адрес не перепутал? Твоя "лямур тужур" живет на другом конце города, насколько я помню.
Он поднял на меня глаза, и я увидела в них ту самую смесь наглости и жалости к себе, которую я когда-то принимала за сложный внутренний мир. Лицо у него было помятое, под глазами мешки, пахло от него перегаром.
– Да какая там лямур, – махнул он рукой, и в этом жесте было столько вселенской скорби. – Выгнала она меня. Стерва оказалась редкостная. Я ей, значит, лучшие годы, а она мне: "Собирай манатки, я другого нашла". Представляешь? Десять лет коту под хвост. Ян, пусти переночевать, а? Мне реально идти некуда, не на вокзал же пойду, я все-таки отец твоего сына.
Почему мы годами терпим тех кто нас уничтожает
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство. Нет, не жалость и не злорадство, а недоумение. Неужели я когда-то плакала из-за этого человека? Я, которая к 43 годам сама купила эту квартиру, подняла сына, когда-то валялась у него в ногах и просила не уходить?
Десять лет назад, когда он собрал вещи (кстати, чемодан был поприличнее) и заявил, что полюбил другую, потому что я "клуша и не развиваюсь", я думала, что жизнь кончилась. Он ведь не просто ушел. Сначала он годами уничтожал мою самооценку, орал на меня за пересоленный суп, за то, что я не так посмотрела или что ребенок плачет. Он не бил физически, нет. Он бил словами.
"Кому ты нужна с прицепом", "Ты без меня ноль", "Посмотри на себя в зеркало".
И я реально верила, что я ничтожество, а он — свет в окошке, который меня терпит. Я была готова простить ему измены, о которых знала, но молчала, лишь бы "у ребенка был отец".
И сейчас, глядя на него, я видела не мужчину, а результат своего выздоровления. Если бы он пришел семь лет назад, я бы, наверное, пустила. Накормила бы его супом, выслушала про плохую любовницу и, может быть, даже постелила бы на диване, в тайне надеясь, что он оценит и вернется. Но сегодня передо мной стоял просто посторонний мужик с чужими проблемами.
– Дима, – сказала я спокойно, даже улыбнулась. – Я тебе сочувствую, правда. Но ко мне это какое отношение имеет? У нас с тобой нет ничего общего уже десять лет. Ты когда уходил, сказал, что видеть меня не хочешь. Ну вот, желание сбылось.
– Ты чего, Ян? – он искренне удивился, даже челюсть отвисла. – Ты сейчас злорадствуешь, что ли? Я же по-человечески прошу. На одну ночь, завтра найду хату, съеду. Мы же не чужие люди. Столько прожили вместе. Ты же добрая всегда была, понимающая. Ну не будь ты стервой, как та.
Он привык, что я была удобной, об меня можно вытереть ноги, а потом вернуться, и я буду рада. Он даже не допускает мысли, что я могла измениться. В его картине мира я — статичный персонаж, который сидит и ждет, когда Барин вернется.
– Я не стерва, Дима, – ответила я, скрестив руки на груди. – Я просто женщина, у которой в квартире свежий ремонт и нет места для бывших мужей с их грязным бельем. И для твоих проблем у меня тоже места нет. Ты когда алименты платил по три тысячи в месяц и то нерегулярно, ты о "не чужих людях" не думал. Ты когда сыну на восемнадцать лет подарил зажигалку, ты не думал, что мы родные.
– Я Сашке деньги давал! – взвился он. – Лично в руки! Чтобы ты не потратила на свои шмотки! Я нормальный отец!
Ага, давал. Пятьсот рублей на кино раз в полгода, чтобы сын считал его "добрым папой", пока я тянула репетиторов, одежду и еду. Это классическая тактика "воскресного папы" — купить лояльность ребенка мелочью, обесценив ежедневный труд матери.
Козырь в рукаве который оказался пустышкой
Он понял, что на жалость надавить не получается, и решил зайти с козырей. Он выпрямился, насколько позволяла его сутулая спина, и сделал шаг вперед, пытаясь отодвинуть меня плечом.
– Так, все, харе ломаться. Я вообще-то к сыну пришел, имею право. Это и его дом тоже. Саня! – заорал он в глубину квартиры так, что у меня в ушах зазвенело. – Саня! Выходи, батя пришел! Скажи матери, чтоб пустила!
Я не выдержала и рассмеялась, громко, в голос. Это было так нелепо и так жалко. Он стоял и орал в пустой коридор, уверенный, что сейчас выйдет маленький мальчик, который бросится ему на шею и защитит от "злой мамы". Он даже не потрудился узнать, как живет его сын.
– Дима, ты сейчас с кем разговариваешь? С вешалкой? – спросила я, вытирая выступившие от смеха слезы.
– В смысле? – он осекся, глядя на меня с подозрением. – Спит, что ли? Время детское.
– Саня не спит, Дима. Саня сейчас, скорее всего, сидит в библиотеке или гуляет по Невскому проспекту. Он уже два года как в Питере живет, в университете учится. На бюджете, между прочим. Ты бы знал, если бы хоть раз позвонил ему не только, чтобы денег на пиво стрельнуть, а просто так.
На его лице отразилась такая гамма эмоций, что хоть картину пиши. Растерянность, недоверие, обида и, наконец, злость от того, что его последний аргумент рассыпался в прах. Он понял, что потерял контроль, здесь нет никого, кто был бы на его стороне. Ни "удобной" бывшей жены, ни сына, которым можно прикрыться.
– В Питере... – протянул он. – Ишь ты, выучила... На мои алименты, небось, отправила?
– На твои алименты, Дима, можно было только коту корм купить, и то не самый дорогой, – отрезала я. – Саня сам поступил, работает. И он, кстати, про тебя не спрашивает, вообще.
Он постоял еще минуту, переминаясь с ноги на ногу. Холод из подъезда тянул по ногам, но мне было тепло. Меня грело осознание моей полной, абсолютной свободы от этого человека. Я смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме легкой брезгливости, как если бы увидела таракана.
Вход в новую жизнь по билетам, а твой давно просрочен
– Ну ты и коза, Янка, – выплюнул он наконец, хватаясь за ручку своего чемодана. – Зажралась ты тут одна, королеву из себя строишь. Ничего, жизнь тебя еще нагнет. Приползешь еще, воды попросишь. А я найду, где переночевать. У меня друзей полно, не пропаду.
– Удачи, Дима, – сказала я и начала закрывать дверь. – Друзьям привет. И да, "твоя" тебя не просто так выгнала. Подумай об этом на досуге, если будет чем.
Я захлопнула дверь, провернула замок на два оборота и прислонилась лбом к холодному металлу. Я слышала, как он что-то бубнит на лестнице, как гремят колесики его чемодана по ступенькам, как хлопает дверь подъезда. И с каждым этим звуком воздух в моей квартире становился чище.
Я вернулась на кухню, взяла свой кефир. Я подумала о том, что десять лет назад я бы умерла от счастья, если бы он вернулся. А сегодня я счастлива, что у меня хватило сил не пустить его обратно. Это был экзамен на любовь к себе. И я его сдала на отлично.
А к вам возвращались "блудные попугаи" спустя годы? И как вы реагировали – пускали "погреться" или указывали на дверь?