Завтрак в ту субботу был не приемом пищи, а полем боя, где каждая сторона закрепилась в окопах молчания. Атмосфера была густой, как паста из старого тюбика, которой никто не удосужился прочистить носик.
Воздух состоял из запаха подгоревшего тоста, цитрусового геля для душа Ани и скрытой, но отчетливой ноты взаимного отвращения. Не к человеку — уже нет. К этой ситуации. К самим себе в этой ситуации.
Аня стояла у плиты, спиной к комнате. Её движения были резкими, угловатыми, как будто она не готовила яичницу, а разминировала снаряд.
Сковорода шипела с таким злобным удовлетворением, словно радовалась общей напряженности. Аня смотрела на белки, загустевающие в масле, и видела в них метафору — что-то о непрозрачности, о том, как что-то жидкое и простое становится твердым и непроницаемым.
«И поделом. И поделом тебе», — думала она, адресуя мысль не яйцам, а тому, кто сидел за её спиной. Она помнила строчку из Мандельштама, которая вертелась в голове, как заевшая пластинка: «Мы живем, под собою не чуя страны...». Только страной была эта кухня. И она не чувствовала под собой никакой опоры.
Сергей сидел за столом, уткнувшись в экран телефона. Он не читал новости, а просто бессмысленно листал ленту, где мелькали котики, мемы и чужие улыбающиеся лица. Это был цифровой щит, экран дыма. Он пытался раствориться в этом белом шуме, лишь бы не слышать тишину, которая стояла в комнате. Она была не пустой, а насыщенной. Насыщенной всем, что не было сказано.
Обидой, что она назвала его «эмоциональным калекой». Горечью, что он в ответ обвинил её в «вечном побеге в вымышленные миры». В воздухе висели обрывки тех старых ссор, как «призраки былых пиров», только пиры эти были скандалами. Он думал не цитатами, а обрывками кода: if (love) {return trust;} else {return silence;}. Сейчас выполнялась строка else. Без сбоев.
Они двигались по кухне, соблюдая негласный закон антигравитации, который отталкивал их друг от друга. Когда Аня поворачивалась к столу с тарелкой, Сергей вставал, чтобы налить себе кофе. Их траектории не пересекались, как будто их тела излучали невидимые силовые поля отторжения.
Даже Марсик, обычно выпрашивавший еду у ног, сидел на подоконнике и смотрел на улицу, будто ему было стыдно за них.
Звуки были не совместными, а раздельными, будто каждый транслировал свою личную аудиодорожку. Скрежет ножа Ани по хлебу. Щелчок зажигалки Сергея (он снова начал курить на балконе, и запах табака стал его личным химическим оружием).
Громкий глоток кофе — не для удовольствия, а чтобы чем-то заполнить рот, чтобы не вырвалось случайное слово.
Они не просто не смотрели друг на друга. Они активно избегали взглядов, как если бы прямой зрительный контакт мог вызвать цепную реакцию, маленький Большой Взрыв, который окончательно разнесёт эту и без того хрупкую кухню в клочья.
Аня смотрела в свою тарелку, как в колодец, выискивая в узоре керамики ответы, которых там не было.
Сергей смотрел в окно, где качались голые ветки деревьев, и ему хотелось быть одной из этих веток — простой, безмолвной, не чувствующей этой каменной тяжести под ложечкой.
Они доели. Это был не акт насыщения, а выполнение обязательной, бессмысленной программы. Аня резко встала, ее стул громко заскреб по полу — звук, похожий на крик. Она понесла тарелку к раковине, намеренно громко поставив её, бросив вилку с таким звоном, будто это было холодное оружие.
— Я сегодня уезжаю к Лене, — бросила она в пространство над его головой, глядя на кран. — На пару дней.
—Хорошо, — откликнулся он, глядя на свои ладони. Не «Надолго?», не «Почему?», не «Давай поговорим». Просто — «Хорошо». Это было самое страшное слово из всех возможных. Оно означало: «Мне всё равно». Или даже хуже: «Мне так легче».
Она кивнула, не оборачиваясь, и вышла из кухни.
Сергей остался сидеть. Он взял свою холодную чашку, разглядывая коричневый осадок на дне. Это было похоже на гадание на кофейной гуще, которое предсказало лишь пустоту.
«Так проходят мировые скорби... а потом приходит час расплаты», — пронеслось в голове что-то знакомое, но он отогнал мысль. Никакой высокой драмы. Только грязная посуда, тишина и два острова, которые окончательно перестали подавать друг другу признаки жизни.
Их война закончилась. Началось перемирие — ледяное, безжизненное и самое невыносимое из всего, что они пережили.
