Пятнадцать лет за рулём. Пятнадцать лет одних и тех же улиц, одних и тех же маршрутов, одних и тех же лиц в зеркале заднего вида. Лица появлялись, исчезали, забывались. Я привык не запоминать. Это была работа – довезти, получить деньги, забыть. Снова и снова. Двенадцать часов в день, шесть дней в неделю. Восемьдесят тысяч в месяц. Двадцать пять уходило на съёмную однушку, остальное – на жизнь. Простую, тихую, одинокую жизнь.
Мне пятьдесят шесть. Седина, морщины, потёртая кожаная куртка пахнет сигаретами и бензином. В зеркале вижу усталые глаза. Такие же, как десять лет назад. Как пять лет назад. Время остановилось в тот день, когда Лена ушла.
Лена. Я редко вспоминаю о ней. Зачем? Прошло десять лет. Она забрала чемодан, половину посуды и Рекса. Нашего лабрадора. Золотистого, всегда радостного идиота, который встречал меня у двери каждый вечер. Она сказала, что я стал чужим. Что живу как в панцире. Что она устала ломать этот панцирь. Взяла Рекса под мышку – он скулил, не понимал – и ушла.
Я тогда решил: всё, хватит. Больше никого. Привязанность – это когда тебе больно. Собака – это когда ты привыкаешь, а потом теряешь. Люди – это когда тебя бросают. Лучше один. Один – безопасно.
Десять лет я был один. Работал, приезжал домой, смотрел телевизор, спал. Иногда пил пиво на балконе, смотрел на город. Пассажиры садились в машину, разговаривали по телефонам, выходили. Я не слушал. Не запоминал. Не привязывался.
Пока не встретил Буча.
***
Заказ пришёл в два часа дня. Обычный адрес, обычный маршрут – до ветеринарной клиники на другом конце города. Я подъехал, увидел девушку лет тридцати с чем-то. Спортивная куртка, джинсы, волосы распущены, рюкзак за спиной. Усталая, но светлая какая-то. И рядом с ней – собака.
Большая, чёрно-белая, с умными глазами. Бордер-колли. Сидела спокойно, смотрела на меня. Что-то внутри сжалось. Я отвернулся, уставился в руль.
Она открыла заднюю дверь.
– С собакой? – выдавил я. Голос вышел грубее, чем хотел. – Ну ладно. Только чтоб не лез сюда, в переднюю часть.
– Буч воспитанный, – сказала она спокойно. – Не побеспокоит.
Буч. Странное имя для собаки. Я включил счётчик, тронулся с места. В салоне запахло чем-то чистым, собачьим. Шерстью. Я поморщился.
– Шерсть потом неделю собирать, – пробурчал я себе под нос. – Не любил никогда животных в машине.
Она не ответила. Села удобнее, посмотрела в окно. Собака устроилась рядом с ней, положила морду на лапы. Тишина.
Я поехал. Город шумел за окнами – сигналы, голоса, стук каблуков по асфальту. Привычный фон. Я смотрел на дорогу, переключал передачи, тормозил на светофорах. Пассажирка молчала. Хорошо. Молчаливые пассажиры – лучшие пассажиры.
Минут через семь что-то изменилось. Я почувствовал взгляд. Обернулся – собака смотрела на меня. Не моргая. Спокойно так смотрела, с любопытством. Морда чёрная, глаза тёмные, умные. Будто изучала.
– Чего? – спросил я. Собака наклонила голову набок. Продолжала смотреть.
Я отвернулся. Сосредоточился на дороге. Но взгляд чувствовал. Тяжёлый, тёплый. Неотступный.
Ещё через пару минут Буч переместился. Встал на задних лапах, передние поставил на спинку переднего сиденья – моего сиденья. Положил морду прямо рядом с моим плечом. Я услышал дыхание. Ровное, спокойное. Почувствовал тепло.
– Эй, – сказал я слабо. – Я же просил не лезть.
Девушка посмотрела на меня в зеркало заднего вида. Виноватая улыбка.
– Извините. Буч... он чувствует людей. Если кто-то грустит – подходит. Не могу его остановить.
Грустит. Я не грущу. Я просто работаю. Я просто живу. Десять лет живу нормально, без всяких собак, без всяких... Но Буч продолжал лежать рядом. Смотрел на меня. Не требовал ничего. Просто был рядом.
Светофор. Красный. Я остановился. Рука сама потянулась. Пальцы коснулись шерсти. Мягкая, тёплая. Я погладил. Раз. Второй. Буч закрыл глаза, довольно вздохнул.
Что я делаю?
Я одёрнул руку. Посмотрел на неё, будто она предала меня. Зелёный свет. Поехал дальше.
***
Город тянулся за окном. Серые дома, серое небо, серые лица прохожих. Я молчал. Девушка молчала. Буч не молчал – он дышал рядом, тихо, размеренно. Будто напоминал, что он здесь.
Я не выдержал.
– Ты чего смотришь так, а? – спросил я. Голос вышел не грубым. Почти мягким. – Думаешь я злой? Может и злой.
Буч наклонил голову. Посмотрел на меня так, будто понимал. Будто говорил: "Знаю, что не злой. Знаю, что больно."
У меня тоже была собака.
Слова вырвались сами. Я не хотел их говорить. Десять лет не говорил ни с кем. А тут – вырвались. Как вода из треснувшей плотины.
– Лабрадор, – продолжил я тише. – Рекс звали. Жена забрала, когда ушла. Десять лет назад. Я тогда решил – всё, хватит. Больше никого.
Тишина. Девушка не ответила. Не спросила "почему ушла" или "а вы пытались вернуть". Просто молчала. Слушала. И это было... правильно. Безопасно.
Буч положил морду мне на плечо. Тяжёлая, тёплая. Я не оттолкнул.
– Мама умерла год назад, – сказала она наконец. Голос тихий, без надрыва. – Буч был её. Теперь – мой. Иногда я с ним разговариваю. Так легче.
Я посмотрел в зеркало заднего вида. Она смотрела в окно. Лицо спокойное, но глаза... усталые. Как у меня.
– Легче, говоришь? – повторил я. – Может и так.
Пробка. Машины встали. Я выключил мотор, откинулся на спинку сиденья. Буч не двигался. Девушка не двигалась. Никто никуда не спешил. Впервые за много лет я не спешил.
– Знаешь... – начал я. Не ей. Бучу. Легче говорить с собакой. Она не ответит, не осудит, не бросит. – Я устал один.
Слова повисли в воздухе. Я сам услышал их и удивился. Устал один. Десять лет я твердил себе, что мне так лучше. Что одиночество – это безопасность. Что привязанность – это боль. А оказывается... устал.
– Думал привыкну, – продолжил я. Голос надломился. Я кашлянул, но продолжил. – Не привык. Работаю, домой, сплю. И так десять лет. Зачем?
Буч наклонил голову набок. Посмотрел на меня так внимательно, будто действительно слушал. Будто понимал. И что-то во мне треснуло окончательно.
– Лена сказала, что я в панцире живу, – сказал я. Почему я говорю это вслух? Почему именно сейчас? – Что не пускаю её близко. Может она была права. Я думал, что защищаюсь. А оказалось – просто прятался. От всего. От всех.
Рука снова потянулась к Бучу. Я зарылся пальцами в его шерсть. Тёплая, мягкая, живая. Он не отстранился. Наоборот – прижался ближе. Принял меня. Таким, какой я есть. С моими морщинами, седой, одинокой, сломанной жизнью.
– Умный, да? – сказал я. Попытался улыбнуться. Получилось кривоватой. – Ещё и киваешь, как понимаешь.
Девушка засмеялась тихо. Не насмешливо. Тепло.
– Буч хороший слушатель, – сказала она. – Лучший, которого я знаю.
Пробка рассосалась. Я завёл машину, поехал дальше. Но что-то изменилось. В машине стало теплее. Легче дышать. Будто окно открыли, впустили воздух после долгой духоты.
Я рассказывал. О том, как Рекс встречал меня у двери. Как Лена готовила по воскресеньям блины, а Рекс сидел рядом, ждал кусочек. Как мы гуляли втроём в парке. Как я был счастлив, не понимая этого. Как всё рухнуло. Как я закрылся. Как десять лет прожил в коробке из стекла – вижу мир, но не касаюсь его.
Буч слушал. Девушка слушала. Никто не перебивал. Никто не говорил "а вы пытались помириться" или "время лечит". Просто слушали. И это было именно то, что мне было нужно.
***
Ветеринарная клиника. Я подъехал, остановился. Посмотрел на счётчик. Пятьсот рублей.
Девушка полезла за кошельком.
– Езжайте, – сказал я. – Не надо.
Она замерла.
– Как это не надо?
– Считайте... за консультацию, – я кивнул на Буча. – Ваш пёс – хороший слушатель.
Она засмеялась. Вышла из машины, открыла заднюю дверь. Буч спрыгнул, но обернулся, посмотрел на меня ещё раз. Умные глаза. Добрые. Я помахал ему рукой. Глупо. Но помахал.
– Валерий, – окликнула она меня. Я поднял голову. Она стояла рядом с машиной, держала Буча за поводок. Улыбалась. – Если хотите – можем гулять иногда. С Бучем. Ему нравится компания.
Я открыл рот. Закрыл. Не нашёл слов.
Она протянула мне бумажку. Маленькую, сложенную вчетверо. Номер телефона. Её почерк – аккуратный, округлый.
– Вот номер, – сказала она. – Если захотите.
Я взял. Бумажка шуршала в пальцах. Лёгкая. А весила как камень.
– Посмотрим, – выдавил я.
Она кивнула. Не обиделась. Не настаивала. Просто развернулась и пошла к клинике. Буч трусил рядом, но обернулся на прощание, вильнул хвостом.
Я сидел в машине. Смотрел, как они уходят. Девушка в спортивной куртке и чёрно-белый пёс. Обычные люди. Обычная собака. А почему тогда в груди что-то болит? Почему хочется позвать их обратно?
Новый заказ высветился на экране. Адрес на другом конце города. Я должен ехать. Это работа. Это моя жизнь – двенадцать часов в день, шесть дней в неделю, пассажиры приходят и уходят.
Я посмотрел в зеркало заднего вида. Увидел своё отражение. Усталое. Одинокое. Седое. Пятьдесят шесть лет. Сколько ещё? Десять? Двадцать? И что я буду вспоминать? Как возил пассажиров? Как молчал? Как прятался?
Рука нащупала бумажку в кармане. Номер телефона. Анна. Так её зовут, я увидел на посадочном талоне. Анна и Буч.
Я сложил бумажку. Аккуратно. Положил в нагрудный карман куртки. Не выбросил. Не скомкал. Просто положил. Там, где она не потеряется.
– Посмотрим, – повторил я сам себе. Голос звучал по-другому. Не грубо. Не устало. Почти... с надеждой.
Включил счётчик. Тронулся с места. Город шумел за окнами. Серые дома, серые лица. Но небо стало чуть светлее. Или мне так показалось.
Я ехал. Как обычно. Как каждый день. Но что-то изменилось.
Может быть, я позвоню. Может быть, не позвоню. Может быть, мне нужно время. Может быть, я слишком старый, слишком сломанный, слишком закрытый. Может быть, я боюсь.
Но бумажка лежит в кармане. Легкая, как пёрышко. Тяжёлая, как якорь. И я знаю, что она там. Знаю, что могу достать. Знаю, что могу позвонить.
Знаю, что впервые за десять лет у меня есть выбор.
Светофор. Красный. Я остановился. Посмотрел на пустое заднее сиденье. На место, где сидела Анна. Где лежал Буч.
Зелёный.
Я поехал дальше.