- Это ты ей скажи! – Наталья не любила Ларису Викторовну, и та платила ей тем же.
- Я с ней тоже поговорю, – Боря вздохнул и уже мягче попросил. – Зай, ради меня, попробуй подружиться с ней.
Молодая женщина знала, что это почти нереально, но всё-таки кивнула. Она любила мужа и хотела, чтобы он был доволен.
- Я попробую, но ты с ней поговори, чтобы она ко мне не придиралась.
- Хорошо, - Боря и так собирался это сделать. – Кстати, мама завтра как раз приезжает, чтобы найти с тобой общий язык.
На следующий день в квартире витало напряжение, густое, как сироп. Наташа, вопреки своему желанию забиться в спальню, нарядилась в нейтральную одежду и накрыла стол. Боря нервно перекладывал салфетки с места на место.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Лариса Викторовна вошла не просто в квартиру, а на территорию войны, которую сама же и объявила. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по прихожей, по цветку на комоде, немного пыльный, по Наташе, слишком яркая блузка для буднего дня.
— Боренька, родной! — она первой бросилась обнимать сына, оттесняя Наташу на второй план. — Ой, как тут у тебя… уютно. Чувствуется женская рука. — Последняя фраза прозвучала так, будто «женская рука» была причастна к легкому беспорядку.
— Мама, проходи, садись. Наташа чай сделала, — Борис попытался взять ситуацию под контроль.
— Знаю я эти «чаи», — Лариса Викторовна снисходительно улыбнулась, снимая пальто и небрежно протягивая его Наташе. — У нас в семье всегда был порядок. И чай заваривали правильно, в настоящем фарфоровом чайнике, который грели. А не эти пакетики.
— Мама, у нас есть фарфоровый чайник, — тихо сказала Наташа, принимая пальто. — Я и заварила в нём.
— Ну, слава богу, — свекровь прошла в гостиную, будто инспектируя казарму. — А что это у вас на подоконнике? Герань? У Бори аллергия была в детстве, ты не знала?
— У меня нет аллергии, мам, — поморщился Борис.
— Вырос, значит. Это хорошо. А ты, Наталья, всё на той же работе? Постоянно дома, что ли, сидишь? — Лариса Викторовна села в кресло, заняв место главы семейства.
— Я фрилансер, Лариса Викторовна. Дизайнер. Работаю из дома, — ответила Наташа, чувствуя, как закипает.
— Фри-лансер, — растянула свекровь, как будто пробуя странное блюдо. — Это когда денег нет, но ты очень занят? У меня подруга, свою дочь, пристроила в нормальную фирму, секретарём. Может, поговорить?
— Мама, Наташа прекрасно зарабатывает! — вступился Боря, но его голос прозвучал слабее, чем хотелось.
— Зарабатывает? На что? На эту вазу? — она кивнула на хрустальную вазу, подаренную Наташе на юбилей её мамой. — Боренька, ты же помнишь, какая у нас в серванте стояла? Настоящий, мамин, хрусталь. А это… стекло.
Наташа вжала ногти в ладони. «Дыши. Ради Бори. Дыши».
За чаем пытка продолжилась. Лариса Викторовна критиковала всё: от сорта сыра («Ой, этот такой вонючий, квартиру потом не выветришь») до того, как Наташа наливает чай («Мужчинам нужно наливать первым, Наталья. Это уважение»).
Борис тонул в этом потоке, пытаясь шутить и меняя темы, но его мать была непотопляемым авианосцем.
— Кстати о детях, — вдруг сменила гвоздь на шуруп Лариса Викторовна. — Я вот думаю, пока вы тут «фрилансите» и вазы собираете, время-то идёт. Мне внуков хочется. А Наталья, я смотрю, всё себя в фитнес-клубы таскает. Для рождения ребёнка форма не главное. Главное — здоровье. Ты обследовалась?
Чашка в руке Наташи задрожала, звеня о блюдце. Это был уже не просто наезд. Это было вторжение в самое интимное.
— Мама! — взорвался наконец Борис. — Это не твоё дело!
— Как не моё? Внуки — дело всей семьи! Я хочу знать, в какую семью вошёл мой сын! И почему здесь до сих пор нет нормального семейного очага, а только этот… бардак творческой личности!
Слово «бардак» прозвучало как пощёчина. Наташа медленно поставила чашку. Всё, чего она хотела, — это чтобы этот человек исчез. Чтобы её ядовитые слова, её взгляд, её присутствие перестали отравлять её дом.
— Лариса Викторовна, — голос Наташи прозвучал ледяно и чётко, без тени прежней попытки угодить. — Вы переходите все границы. Мы с Борисом решаем сами, когда и как заводить детей. И «бардак» в моём доме меня устраивает. Меня. Хозяйку.
Свекровь опешила на секунду, но быстро нашлась:
— Твоём? Это квартира моего сына! Он её и оплачивает, я уверена! А ты тут хозяйничаешь!
— Мама, хватит! — закричал Борис, вставая. — Я просил вас обеих! Наташа старалась! А ты… ты с самого начала только и делаешь, что придираешься!
— Я? Я придираюсь? — Лариса Викторовна вскочила, её лицо исказила обида и гнев. — Я всю жизнь на тебя положила! А она тебя от меня отдаляет! Она тебе голову задурила! Посмотри на себя! Из-за неё ты на мать кричишь!
Она сделала шаг к Наташе, тыча пальцем в воздух:
— Ты ему не пара! Никогда не была! Ты просто случайная девчонка, которая…
Она не закончила. Наташа больше не слышала слов. Она видела только двигающийся палец, направленный ей в глаза, искажённое гримасой ненависти лицо свекрови, которое заполонило собой всё пространство, весь воздух в её доме. Словно щелчок произошёл в мозгу. Все эти месяцы унижений, кривые усмешки, «замечания», ядовитые советы — всё это спрессовалось в один тугой ком, сорвавшийся с цепи.
— Вон, — тихо сказала Наташа.
— Что?! — фыркнула Лариса Викторовна.
— Я сказала, вон из моего дома. Сейчас.
Свекровь засмеялась, высокомерно и нервно:
— Ах, вот как? Выгоняешь? Ну, посмотрим, что Боренька на это скажет!
Она повернулась к сыну, но Наташа уже двигалась. Она не думала. Она действовала. Взяв Ларису Викторовну за локоть, она твёрдо и неотвратимо повела её к прихожей.
— Пусти! Что ты делаешь! Руки убери! Боря! Она меня хватает! — визжала Лариса Викторовна, пытаясь вырваться, но хватка Наташи, подкреплённая годами выматывающего фитнеса и слепой яростью, была железной.
Борис застыл в ступоре, разрываясь между женой и матерью, его слова потерялись где-то в горле.
Наташа рывком открыла входную дверь. Лариса Викторовна, теряя равновесие, отступила на первую ступеньку лестничной площадки.
— Как ты смеешь! Я тебя… я на тебя в полицию заявлю! — захлёбывалась она.
— Заявляйте. А сейчас — спускайтесь.
— Не пойду! Ты не имеешь права!
— В МОЁМ ДОМЕ Я ИМЕЮ ПРАВО НА ПОКОЙ! — крикнула Наташа так, что, казалось, задрожали стены. В её голосе была вся боль, всё терпение, лопнувшее раз и навсегда.
И, не дав опомниться, она сделала последнее, что пришло в голову. Не сильный толчок, а именно направленное, уверенное движение. Она не спустила её с лестницы вниз, а заставила отступить, потеряв опору. Лариса Викторовна, с громким вскриком, сделала несколько неуклюжих шагов вниз по лестничному пролёту, ухватившись за перила. Она не упала, а скорее съехала, осев на ступеньку ниже, больше от неожиданности и шока, чем от силы.
Наступила оглушительная тишина. Было слышно только тяжёлое дыхание Наташи и всхлипывания свекрови, сидевшей на ступеньках в разорванных колготках, униженной и поверженной.
Наташа закрыла дверь. Повернулась. Перед ней стоял Борис, белый как полотно, с огромными глазами.
— Ты… ты её… — он не мог вымолвить слово.
— Да, — спокойно выдохнула Наташа. Внутри всё дрожало, но голос был твёрд. — Я её спустила с лестницы. Точнее, с нашей лестничной площадки. Она жива и, как слышишь, может кричать. Я предупреждала. Я просила, чтобы ты поговорил. Я терпела. Сегодня — терпению конец.
Боря молчал. За дверью послышались приглушённые рыдания, потом шум поднимающегося человека и медленные, неуверенные шаги вниз по лестнице.
— Она уходит, — механически произнёс Борис.
— И слава богу.
— Наташ… это… это слишком.
— Для меня слишком было всё, что было до этого, — она посмотрела на него прямо. В её глазах не было раскаяния. Была усталость и холодная решимость. — Теперь выбор за тобой, Боря. Ты можешь побежать за ней, утешать. Можешь остаться здесь, в нашем «бардаке», со мной, со случайной девчонкой, которая только что выгнала твою мать. Выбирай.
И Боря выбрал, он выбрал свою маму, поэтому через несколько минут мужчина тоже спустился по лестнице.