Сегодня
8 мин
Сейчас мода: большие семьи, демография… Но таких семей, как в этом рассказе, много. Надо ли таким людям, как мама и папа Чуповой иметь детей?
ЩЕПА (ЛАБОРАНТКА ЧУПОВА)
Рассказ
До холодов ждала Чупова, что её супруг вернётся, но мороз, а его нет!
Надев платье (дали на похоронах), пальто в горошек из «Детского мира», идёт она в «Институт математики». Там её брать не хотят, но в отдел кадров, правильно функционирующий, вбегает Владлен Афанасьевич Добрынин. Он, как обычно, в цейтноте, роняет бумаги, карандаши и перфокарты:
– Принимайте, это дурдом! – подбирает предметы.
В лаборатории работают математики над созданием электронных микропроцессоров. Увидев новую лаборантку, и выждав, когда она уйдёт, задают друг другу необычные вопросы:
– Что на голове? – младший программист Муза про шляпу, лисий мех лентой вокруг кривой тульи.
И другие не имеют понятия, где выкапывают такие головные уборы с такими лисами!
– А как вам платье с кривым подолом? – дополняет старший программист Ирина.
– Крикливо? – удивлён и научный сотрудник Пряников.
– В глазах рябит! – вдруг кандидат наук Ковров, нехарактерно для себя. «И Коврик заметил!»
– Ну, Владлен! – Ирина и Муза дуэтом.
Лёгок на помине.
– Кого ты принял!?
– А кого я принял? – в тупике завлаб.
– Вот-вот, напряги ячейки памяти!
– Да, ладно, будет вам помощница! – оптимизм Добрынина не поддержан, и он даёт дёру.
– Ошибка в алгoле! – Ковров – не о новенькой.
И другие – в цифры, будто в реку, которая впадает в море, именуемое темой, не думая о какой-то Чуповой.
– Ковров, ты опять тапки забыл, – в дверях сотрудник другой лаборатории, швыряет на ковёр.
– Спасибо! – из уголка – молодой учёный в носках. – «Шапку» закодировать! – ноги – в обувь, не отрываясь от работы.
– Давайте, ребята обговорим Новый год, – предлагает Муза.
– У тебя баран на балконе, ты своё сделала! А у меня впереди тонкая работа, – притворно ворчит Ирина.
– Тортики, тортики, – светлого рая привет! – У Пряникова недаром такая фамилия.
– «Наполеон» для тебя, Пряник, – её незаменимость в их компании бывших однокурсников. – Добрынины могут не прийти.
В юное время Владлен Афанасьевич хотел жениться на ней, да передумал. Недавно – на молодой аспирантке, у них ребёнок пяти дней. Ирина надеется: маму не выпишут из роддома, а папа встретит с ними Новый год.
– Да выгонят их! – разочаровывает Муза, жена Пряникова, мать двоих детей. – Ковровы купят ёлку.
В окнах творожный иней, ледяной туман.
– А вот – и мы! Дед Мороз Добрынин подарки вам принёс!
Лаборантка Чупова, обхватив стопку книг.
– Налетай! – завлаб роняет литературу.
– Научную фантастику – мне! – Ковров у книг в носках.
От лаборантки («На что мне книги, – пять годков за партой!») веет несчастьем. Она, как зверёк, выгнанный из норки водой. Поля шляпы были в инее, с них капает. Молния на сапоге бледного цвета немного открылась, будто шкурка надорванного банана.
Владлен – в кабинет (рядом), другие – в цифры. Ковров за дощатым барьером. Пряников называет его уголок «бочкой» («Эй, Диоген...»)
ТАТЬЯНА ЧЕКАСИНА, ПИСАТЕЛЬ, КОТОРЫЙ ПИШЕТ О НАРОДЕ
…Вызова с Севера (муж обещал), видно, не будет. Но ей неплохо одной. Не пойти ли в кафе мыть тарелки?
Родня у неё какая? Братья бьют и баб, и друг друга. Их дети цапаются вкровь. Мама рукам волю даёт. Она с «заячьей губой». От носа ко рту шрам. Мыкает, но родня понимает. Она уборщица. Отец дворник. Он недомерок: голова, как у всех, ноги карлика, но метлой может долбануть. В трёхкомнатной квартире им трудно, вот и привёл братец друга: «Тихая она». Это верно, другие воюют (и ей перепадает), но никогда никого не обидит, а всё: «мама», «батя», «братец Павлуша», «братец Николаша». Нет, чтоб им в хари, – злятся в панельном доме нормальные люди.
И вот Чупов перевёз её с одной окраины на другую, но как-то плохо у них. Она не готовит, не убирает. Правда, посуду моет. Дома, кроме неё, никто не мыл. А ещё она хихикает. «Чё хихикаешь, недоразвитая, чё ли?!» Бьёт, а в больнице говорит, мол, упала глупая, вот и ребро… В палате с ней интеллигентная бабка: «У вашей женушки беспредельно-доверчивый взгляд».
Чупову дают командировку на газопровод. Денег оставил. Но мало. А его нет, и писем нет, и телеграмм, да и с переговорного пункта два раза говорили по телефону.
Она на автобусах, на маршрутке с тремя рублями к родне: беда, Чупов куда-то делся! Отец хвать метлу, мама мыкает:
– От нормальных баб не сбегают!
Идёт она в загс: «Верните мне мужа». Там уборщица в холле: «Никого тебе не найдут». Она обратно: вон кафе, где надо мыть тарелки: и платят, и еда. Но рядом «НИИ математики»! «Требуется лаборантка в лабораторию для работы на ЭВМ».
Тут хорошо! Ковры в комнатах и коридорах. Никто не тычет «клешни» в морду, не ругает друг друга матом. Тёмно-синие глаза Чуповой под жёлтыми ресницами глядят довольно.
Ирина Игоревна учит её работать. Много новых (не матерных) слов. У неё память в больной голове неплохая – говорит врач. Операторский зал отделан белыми квадратами, кодировщики. Пальцами клац-клац по гладким кнопкам, набиваешь цифры и буквы, глядя в бумагу. Далее – за перфоратор: выпрыгивают карточки с мелкими оконцами. Готово!
Ирина Игоревна наводит на свет одну перфокарту, другую:
– О, боже! – И мимо ветром приятных духов.
Опять не так?
Ковров ей даёт бумагу (вновь циферки и буквы не нашего алфавита). В операторском другие лаборантки из других лабораторий шепчутся, ей неловко, набирает наобум. Готово!
Ковров выкидывает из колоды перфокарт бракованные и, пробормотав: «Освоишься», выходит. Он никогда не говорит: «О, боже!», а идёт тихо, иногда оставив в лаборатории тапки (но чистые дорожки и в коридорах). Горбясь над клавиатурой, выполняет «техническую» работу. Когда он возвращается, она, как Пряников, подходит к конторке: «Эй, Диоген!» Кто такой? Она это не вслух, а только глядит доверчивым взглядом.
Ковров кладёт на барьер картонку:
– Надо расшифровывать выдачу с ЭВМ. Вместо цифр вот по таблице написать буквы алгола.
В лаборатории умолкли (до этого говорили): Ирина, Муза, Пряников переглядываются. Теоретик эмпирическим путём поймёт и так ясное.
Чупова в трудах. Готово!
– Ладно, сам, – вздыхает Ковров.
– Ну, Владлен! – негодует Ирина.
– Облагодетельствовал! – поддерживает Муза.
Они смеются.
И лаборантка тихонько хихикает.
Ей так тепло тут! Но с работы опять в городской микрорайон, который коренные жители называют деревней Кадушкино. Там домик. Парового отопления и воды нет. Она-то в панельном выросла, где удобства.
Кончились у окна колотые дрова. А в дровянике одна доска. Видимо, дров нет? К маме и отцу, к братьям? Нет, только не к ним. Тётенька из сарая рядом даёт пять поленьев и адрес склада. «В порядке очистки территории» легко набрать щепы, но вот ехать на «открытой бортовой». «Без тулупа никак». «У меня нет» «Займи у кого-нибудь».
Владлен Афанасьевич в кабинете, она к нему, мол, за дровами надо мне «на бортовой»!
В капитальном доме открывает молодая женщина:
– А-а, полушубок.
Выглядывает Владлен Афанасьевич: очки, газета. Его жена отворяет дверь в холод. Хотелось бы тут ещё, хихикает, но надо идти. Полушубок в обхват, потом – на плечи. Тепло, будто обнял кто-то добрый.
Над дровяным складом, над вагонами, полными срубленными деревьями, горит холодное солнце. Деньги в окно, у ворот квитанцию предъявляет, и на территорию. Работница, укутанная платком, ведёт туда, где подбирать и кидать в машину. Чупова хватает ледяную скользкую щепу наугад, будто золотую рыбу ловит руками в мелкой воде.
Мужики какие-то:
– А дрова чего не берёшь?
– Рубить не умею, а пилы нет; мой-то на северaх...
Едут. Эти в кабине (один за рулём). Нет, бортовая не «открытая». Укрыт кузов плотной материей. Но и в полушубке околела, сидя в этом брезентовом домике. Щепу у дровяника вычистили лопатами из машины прямо на снег. Одно ведро доверху, и в дом, но не горит. «Вруби электроплитку, поставь её набок!» – велят. Лицо и руки греет.
Они бегут за водкой на её деньги. Еды давай! И «хозяйка» (такое обращение) им кукурузу в банках (дёшево, а вкусно). Выпивают. Опять в винный. Она раззадорилась от пития. У неё и работа лёгкая, и среди добрых людей. Артур Геннадиевич: надо же, в носках! Никто не бьёт, ни родня, ни Чупов. Дрова…
– Ты какая-то дуроковатая, – говорит один мужик.
Удар у неё был по голове. Мама и огрела. На учёте она. «Гематома передних долей головного мозга».
– ...Железным ковшом как даст!
Хохот...
…Раздета. Едва накрыта на кровати, недавно супружеской, ныне, как догадалась, осквернённой. Натягивает одежду, стащенную с неё чьими-то торопливыми вороватыми руками.
В бутылках водки нет, кукуруза доедена (пять банок). Нет полушубка Владлена Афанасьевича.
Щепа не горит: только примется огонь, и опять мрак в топке. Рядом с кроватью, где она под одеялом, под пальто в горошек (нет охоты жить, топить печь, ехать на работу), пылает электроплитка, поставленная набок.
Плитка падает. Открытой спиралью на табурет. Табурет горит, диван… Пламя радуется дереву. Ей тепло, жарко! Угарно...
В комнате, в домике, в деревне Кадушкино её нет. Выйдя дымом, летит, снисходительно глядя на город. Вот и «НИИ математики».
– Артур! – будто они на равных, – ты опять тапки забыл! – и ушла в недоступную для живых синеву.
Ковров глядит на ноги: обуты.
– Галлюцинирую, ребята, вредные книги с фантастикой!
На алгоритмах мелькает и тает беспредельно доверчивый взгляд.
СУПЕР-ЧТЕЦ
Хотелось бы верить, что люди не умирают, а улетают… а рассказ добрый, защищает таких людей, каких и некому защитить!
Чтение продолжу, но и вы читайте книги, в которых есть живая жизнь народа, в которых пишут о классных русских людях и хотят исправить плохих. Не забывайте ставить лайки, делать репосты. Подписывайтесь на мой канал, где верно понимают книги и знают, что читать!