Лена познакомилась с Максимом в тот самый прохладный летний день, когда солнце вдруг пробилось сквозь серые облака и всё вокруг будто задышало теплом. Лена шла по парку с работы домой, когда внезапно в неё влетел самокатчик, отбросив девушку в сторону. Пакет с продуктами порвался, и апельсины с шоколадными булочками разлетелись по дорожке.
В этот момент проходивший мимо молодой человек подхватил её за плечи и удержал от серьёзного падения. Самокатчик, развозивший продукты, даже не остановился — удрал, будто ничего не произошло.
— Я даже не знаю, как вас благодарить… — всё ещё ошарашенно сказала Лена, поправляя волосы.
— Не стоит, — улыбнулся парень. — Меня Максим зовут, — представился парень, собирая по тротуару булки.
На этом история не закончилась. С того дня они почти не расставались. Будто знали друг друга всю жизнь — столько совпадений, столько общего. Оба любили старые фильмы, оба могли спорить о глупостях и оба обожали пельмени — именно домашние, а не магазинные.
Ленины родители приняли Макса тепло. Они сами были крепкой, спокойной парой и понимали, что такое — встретить «своего» человека. Папа в день первого знакомства повёл Максима в гараж — показывать лодку, которую собрал своими руками. А мама позже сказала дочке:
— Парень мне понравился. Глаза у него честные.
У Максима была только мама. Мария Леонидовна — женщина с острым взглядом и голосом, от которого даже чайник, казалось, закипал быстрее. Отец Максима умер давно, но оставил ему квартиру в Казани. Небольшую, но свою.
После свадьбы молодые решили переехать туда. Всё казалось логичным: больше возможностей, перспектив, меньше провинциальной тесноты.
Мария Леонидовна радости не разделяла.
Свадьба прошла шумно — с криками «Горько!», с пьяным дядькой, который пытался вести конкурсы вместо тамады, с танцами до утра. А через неделю они уже стояли в городской квартире с чемоданами и коробками.
Макс вдохнул глубоко.
— Ну… всё. Наш дом.
Лена улыбнулась:
— Наш.
И тут всё началось.
Телефон Макса зазвонил ещё до того, как они успели повесить шторы.
— Сынок… мне тяжело. Я не знаю, как я одна… — голос Марии Леонидовны звучал так, будто она лежит при смерти. — И давление… и сердце…
Макс напрягся мгновенно.
— Мам, что случилось? Ты врача вызывала?
— Ой… да какой врач… да кому я нужна…
Он уехал. Взял отпуск. Неделю помогал: кормил скотину, носил воду, чинил забор. Вернулся усталый, обгоревший, с руками, которые за эту неделю стали грубее.
— Ну как она? — спросила Лена.
Он сел прямо на пол в прихожей, не разуваясь.
— Когда я рядом — нормально. Как уеду… снова «давление».
Через пару дней звонки повторились.
— Сынок… мне плохо…
Лена стояла у плиты, где шипела гречка, и чувствовала, будто их новая жизнь трещит по швам.
Она подошла к Максу.
— Макс… а если продать скот? Если ей тяжело? Ей же не двадцать.
Он смотрел на неё долго.
— Я тоже об этом думал… Просто не представляю, как она отреагирует. Но предложу.
Поехал. Вернулся опустошённым.
— Она сказала, что это ты придумала, — тихо сказал он. — Что я бы никогда. Что ты меня против неё настраиваешь.
Он говорил честно — они договорились никогда не врать друг другу. Лена почувствовала, как внутри поднимается злость.
— Макс… ты же понимаешь?
Он кивнул.
— Понимаю. Но… это мама.
Они тогда не поссорились. Просто замолчали эту тему.
А потом Мария Леонидовна сменила тактику.
Каждый день — звонки.
— Сынок, как на работе?
— Сынок, ты поел?
— Сынок, тепло оделся?
— Сынок, голос какой-то… ты не заболел?
Максим вздрагивал от звонков. Лена видела, как он напрягается, как отвечает спокойно, ровно.
Её трясло от раздражения. Не потому что мама звонит. Это нормально. Но когда мама начинает жить внутри кухни, внутри спальни, внутри планов — это уже не забота, а вторжение.
Вечером они сидели на диване. Телевизор работал фоном.
— Макс, тебе нормально, что она звонит каждый день?
Он замялся.
— Лен… она одна. Я не могу её обидеть.
— А меня можешь?
Она сама испугалась этих слов. Он посмотрел растерянно.
— Я не хочу никого обижать.
Лена сказала спокойно, хотя внутри всё горело:
— Я не буду конкурировать с твоей мамой. Я не смогу. Лучше сниму квартиру… и мы разведёмся.
Тишина.
— Лен… ты серьёзно?
— Серьёзно. Я хочу семью. С тобой, а не втроём.
Он ходил по комнате, как будто искал воздух.
— Дай мне время… Я не хочу тебя терять.
Ночью он почти не спал.
Утром взял телефон.
— Мам… привет.
Пауза.
— Мам, слушай, перестань вести себя так, как будто я маленький. Я уже взрослый и у меня семья.
Долгая пауза.
— Я люблю тебя. Но будет правильно, если ты не будешь звонить мне каждый день. Ты должна принять, что я вырос.
Из трубки донёсся резкий, обиженный голос.
— Это не Лена. Это моё решение. Ты моя мама. Но Лена — моя жена. И я не позволю разрушать нашу жизнь.
Разговор оборвался.
— Она сказала, что я неблагодарный. И больше не будет разговаривать, — тихо произнёс он.
Лена подошла ближе.
— Это её выбор. Не твой.
Он выдохнул.
— Я просто боялся быть плохим сыном.
— Ты не плохой. Ты взрослый.
Они стояли посреди кухни — своей, настоящей, где пахло кофе и свежим хлебом. Максим притянул её к себе. Впервые за всё это время он выглядел спокойно. Будто поставил точку там, где давно нужно было.
За окном начинался обычный день. А у них начиналась своя жизнь — без постоянного чувства вины.
Родительская любовь — это не контроль и не страх потерять. Это про умение отпустить. Про доверие. Про принятие того, что дети вырастают.
Как вы думаете, Максим поступил правильно или нет?