Я всегда считал, что итоги на полях сражений — это ещё не всё. До них и после (и во время) идёт «борьба взглядов», проигрывать которую не следует.
Уже в первые послевоенные годы англоязычная историография Восточного фронта начала формироваться преимущественно на основе германских источников. Причины этого были во многом прагматическими.
Советские архивы оставались закрытыми, советские ветераны находились по другую сторону формирующегося «железного занавеса», а в академической и военной среде США и Великобритании знание немецкого языка было несравненно более распространено, чем знание русского.
В результате именно немецкие материалы — оперативные отчёты, архивы вермахта и, главное, воспоминания бывших офицеров — стали основной базой для осмысления Великой Отечественной.
Ситуация усугублялась контекстом Холодной войны. Уже к концу 1940-х годов Советский Союз из недавнего союзника превратился в главного стратегического противника Запада (борьба с которым могла в любой момент перейти в «горячую» плоскость).
Американским офицерам и аналитикам требовалось срочно понять, как воевать с Красной Армией (уже Советской), какие у неё сильные и слабые стороны, каковы принципы её оперативного искусства.
Логичным источником информации стали те, кто с этой армией уже воевал, — бывшие генералы и офицеры вермахта. Их опыт казался бесценным, а альтернативных массивов данных просто не существовало.
В этих условиях вчерашние гитлеровские генералы (включая Гудериана и Манштейна) получили уникальную возможность не только делиться своими воспоминаниями, но и формировать интерпретацию войны (фактически — продвигать свои взгляды при всемерной поддержке США и НАТО).
Уже в конце 1940-х под эгидой американских военных ведомств началась масштабная программа привлечения бывших офицеров вермахта к написанию аналитических докладов о Восточном фронте.
Под руководством бывшего начальника Генерального штаба сухопутных войск Франца Гальдера несколько сотен бывших немецких офицеров подготовили около 2500 крупных работ — каждая объёмом в сотни страниц — посвящённых операциям против Красной Армии. Эти тексты активно использовались в американских военных академиях и аналитических структурах.
Однако немецкие генералы решали не только профессиональные, но и политико-репутационные задачи.
Перед ними стояла сложная цель: отделить собственное участие в войне от преступлений нацистского режима и представить себя прежде всего как якобы «профессиональных солдат», оказавшихся втянутыми в «чужую» идеологическую авантюру (это вы буквально можете найти в любых немецких мемуарах, выходивших на Западе).
В этом контексте постепенно формировался миф о «чистом вермахте» — армии, якобы воевавшей исключительно на поле боя и не имевшей отношения к преступлениям против мирного населения.
Эта интерпретация оказалась чрезвычайно удобной и для Запада. Холодная война требовала скорейшей интеграции Западной Германии, создания бундесвера и вовлечения немецких офицеров в структуры НАТО.
Признание массовой причастности личного состава и руководства вермахта к преступлениям в СССР (и не только) создавало бы серьёзные политические и моральные проблемы для этой стратегии.
Гораздо проще было принять версию, в которой вся вина возлагалась на Гитлера, НСДАП и СС, тогда как армейское командование и солдаты изображались чуть ли не «жертвами режима» или по меньшей мере «сторонними наблюдателями».
На этом фоне стратегические просчёты германской стороны также постепенно перекладывались с профессионального военного руководства на политическую верхушку Третьего Рейха.
В англоязычной литературе закрепился образ «талантливых и рациональных генералов», чьи замыслы якобы неизменно срывались вмешательством Гитлера, его идеологическими установками и ошибочными приказами.
Такая схема позволяла одновременно сохранить уважение к немецкому военному профессионализму и объяснить поражение Третьего Рейха без серьёзного пересмотра роли военачальников.
Одновременно менялся и образ советских вооружённых сил. Красная Армия в западных работах часто представала как безликая, численно превосходящая и малоэффективная сила, якобы побеждавшая гитлеровцев главным образом за счёт массы людей и ресурсов.
Советская сторона войны — её оперативное искусство, эволюция командования, сложные процессы обучения и адаптации — практически выпадала из поля зрения.
Восточный фронт начинали описывать языком и категориями, заимствованными у немецких мемуаристов, что ещё больше закрепляло их интерпретацию как «норму».
От военных кругов эта версия войны постепенно перешла в массовую культуру. В 1950–1960-х годах в США и Великобритании широкое распространение получили популярные книги о «войне на Востоке», написанные бывшими офицерами вермахта или журналистами, опиравшимися исключительно на немецкие источники.
Особый успех имели произведения бывшего эсэсовца Пауля Кареля, в которых Восточный фронт представлялся как «борьба благородных солдат за безнадёжное дело», а преступления и политика оккупации либо игнорировались, либо сводились к действиям абстрактных «нацистов» (одним из которых был Карель).
Подобные книги заложили основу для романтизированного образа немецкого солдата в массовом сознании.
Но не книжками едиными. К примеру, весьма широко популяризовала вермахт... историческая реконструкция. Ещё один любопытный момент: «проигранное дело» генералов вермахта местами начали отождествлять с «проигранным делом конфедератов».
К 1980–1990-м годам к этому корпусу добавились мемуары младших офицеров и рядовых вермахта, однако по духу они мало отличались от воспоминаний фельдмаршалов и генералов-полковников 1950-х годов.
В них по-прежнему доминировала идея профессиональной, аполитичной армии, «втянутой в войну помимо своей воли» (!) и в конечном счёте сломленной не противником, а ошибками собственного политического руководства и «стихией Востока» (да-да, холодная зима, плохие дороги, летом жарко и т.д.).
Таков итог сочетания политического контекста Холодной войны, закрытости советских источников и активной интеллектуальной работы самих немецких офицеров по конструированию удобной для себя версии прошлого.
Эта версия долгое время оставалась практически безальтернативной и лишь с конца XX века начала системно пересматриваться на основе архивных исследований и более широкого доступа к советским документам.
Здесь хочется заметить, что исторически пропаганда у нас почти всегда работала слабо, «информационная борьба» носила чаще любительски-инициативный характер (а сама власть порой просто избегала такой работы, пример белых генералов не единственный).
Наверное, период «ранних большевиков» 1920—1940-х гг. это по сути исключение, подтверждающее правило (впрочем и там были примеры неэффективной работы, взять хотя бы пропаганду периода Советско-финской).