К началу Революции область Войска Донского вовсе не была исключительно казачьей землёй, несмотря на устойчивый образ «казачьего края», сложившийся в массовой культуре.
В реальности казачье сословие на Дону к 1917 году было меньшинством! Не подавляющим, но всё же.
В 1916 году на территории Донского войска проживало более 3,5 млн человек, и лишь около 1,5 млн из них принадлежали к казачеству — то есть примерно 42% населения.
Остальные жители были крестьянами, мещанами, рабочими и служащими, чьё правовое положение и социальные интересы существенно отличались от казачьих (но и последние вовсе не были монолитными, как показала и Гражданская война).
Не-казачье население делилось на две основные группы. Первая — так называемые «коренные» крестьяне, приписанные к войску ещё до отмены крепостного права и формально находившиеся в особых отношениях с казачьими станицами.
Вторая — «иногородние», переселенцы, прибывшие в Донскую область после реформ 1860-х годов и не имевшие прав на казачью землю. Именно эта вторая группа быстро росла численно и к 1917 году составляла сотни тысяч человек, концентрируясь в посёлках и особенно городах.
Земельный вопрос лежал в основе глубинного конфликта между казаками и не-казачьим населением. Казаки обладали значительным земельным фондом, закреплённым за войском как сословием, и пользовались коллективным правом владения угодьями.
Не говоря уж о богатой верхушке казачества, тут и сам рядовые казаки порой были не в восторге (многие казаки не могли себе позволить боевого коня, оттуда пошли пластунские части, так и на Кубани было).
Рядом с казачьими хуторами нередко располагались крестьянские слободы, куда более многолюдные и остро нуждавшиеся в земле.
Это рождало устойчивое чувство несправедливости и социальную зависть, особенно усилившуюся в годы войны и революции. Не случайно многие представители местного неказачьего населения с готовностью поддержали лозунги большевиков о переделе земли и ликвидации сословных привилегий.
Именно идейных «красных казаков» было не так много, да и они нередко конфликтовали с Москвой (наиболее яркий пример — Ф. К. Миронов).
А вот С. М. Будённый или Б. М. Думенко никакими казаками не были (хоть их туда и регулярно «записывают задним числом»).
Происходили из семей иногородних. Но родились в области Войска Донского. И, как показала практика, воевать умели.
Казачество, в свою очередь, воспринимало даже местных «иногородних» (не говоря уж про воронежских или тамбовских «мужиков») как чуждую и потенциально враждебную массу, угрожающую их традиционному укладу жизни и экономическим позициям.
Донское войско оставалось не только военной, но и социальной корпорацией с чёткими границами между «своими» и «чужими» (хотя и с внутренними противоречиями).
Эти границы всё труднее было удерживать в условиях массовых миграций, роста городов и разрушения сословного строя.
Таким образом, к 1917 году Дон представлял собой не монолитный казачий бастион (забавно, но именно так представляли себе казачьи территории господа белые генералы), а сложный и конфликтный социальный конгломерат.
С одной стороны — вооружённое, относительно организованное и исторически привилегированное казачество, но тоже со своими противоречиями.
С другой — многочисленное не-казачье население, настроенное куда более радикально (в том числе в отношении бежавших на Доне генералов) и восприимчивое к социальным и революционным лозунгам (но по сути схожую позицию в 1917 году имели и казаки-фронтовики).
Именно эта внутренняя раздвоенность региона во многом объясняет, почему Дон, вроде как ставший «колыбелью белого движения», одновременно оказался и одной из главных арен ожесточённой гражданской войны.
Где немалая часть населения никогда не поддерживала ни донских атаманов, ни тем более «пришлых белогвардейцев».