Я всегда боялась собак. С тринадцати лет, когда дворняга вцепилась мне в икру у подъезда. Помню боль, кровь на колготках, мамины крики. С тех пор любая собака – это угроза. Неважно, породистая или бездомная. Неважно, на поводке или без. Я обхожу их за метр, сжимаю сумку покрепче и ускоряю шаг.
А Лёва, мой четырёхлетний, наоборот – тянется к каждой псине. Видит собаку и уже бежит, руки вперёд, глаза горят. Я одёргиваю его, объясняю: опасно, укусит, нельзя. Он надувает губы, но слушается. Пока слушается.
На нашей детской площадке последний месяц появился ирландский сеттер. Рыжий, с длинной шерстью, поджарый. Хозяин – мужчина лет тридцати пяти, всегда небритый, в спортивной куртке. Видно, что после ночной смены приходит, усталый. Собака гуляет рядом без поводка, обнюхивает кусты, лежит на траве. Спокойная. Но я всё равно уводила Лёву на другой конец площадки, как только видела эту рыжую морду.
Лёва просил: «Мама, можно погладить?» Я отвечала: «Нет». Коротко, без объяснений. Зачем объяснять то, что и так очевидно? Собаки опасны.
***
Сегодня муж позвонил в половине четвёртого. Я сидела на лавочке, Лёва копался в песочнице. Телефон завибрировал, высветилось имя – «Серёжа». Я взяла трубку.
– Слушай, я сегодня задержусь, – голос уставший. – Совещание затянулось. Часов до семи точно.
– Хорошо, – я смотрела на Лёву, как он лопаткой переворачивает песок. – Ужин оставлю в духовке.
– Спасибо. Как сын?
– Играет. Всё нормально.
Говорили мы минуты две, не больше. Обычный разговор. Я не отводила глаз от песочницы – по крайней мере, так мне казалось. Но когда положила трубку и подняла голову, Лёвы там не было.
Сердце ёкнуло. Я быстро огляделась – качели пустые, горка тоже. Где он?
– Лёва! – крикнула я.
И тут услышала его голос. Звонкий, восторженный:
– Мама, смотри! Я на горке!
Он бежал к большой железной горке, что стоит в дальнем углу площадки. Бежал быстро, не глядя под ноги. Я встала, хотела окликнуть – не беги так быстро! – но не успела.
Лёва споткнулся о выступающий край резинового покрытия. Ноги подломились, тело качнулось вперёд. Он упал лицом вниз. Глухой удар. И крик – испуганный, детский, пронзительный.
***
Я замерла на долю секунды. Потом сорвалась с места. Площадка вдруг показалась огромной – метров двадцать между мной и сыном, а я бегу, и никак не могу добежать.
На лавочке сидела бабушка Ольга. Она медленно повернула голову на крик, но не встала. Рядом с турниками стоял мужчина в деловом костюме, Игорь, с телефоном у уха. Он поднял глаза, но продолжал говорить в трубку.
А потом я увидела ЕГО.
Рыжий сеттер сорвался с места первым. Он был метрах в пятнадцати от Лёвы, лежал на траве. Услышал крик – и помчался. За три секунды долетел до моего сына.
Я бежала и думала только одно: сейчас укусит. Боже, сейчас эта псина вцепится ему в лицо. Лёва на земле, беззащитный, плачет – а собака над ним.
Горло сжалось. Руки похолодели. Я хотела закричать, прогнать собаку, но голос застрял где-то внутри.
***
Грей – так, кажется, хозяин называл сеттера – подбежал к Лёве и сразу лёг рядом. Вытянул морду, обнюхал лицо. Лёва плакал, прижимая ладони к разбитой губе.
Собака лизнула его по щеке. Один раз. Осторожно. Потом легла так, что её тело заслонило Лёву от ветра. Хвост медленно вилял. Грей тихо заскулил – не угрожающе, а будто успокаивая.
Я добежала через секунд пять после собаки. Упала на колени рядом с сыном.
– Лёва! Лёва, ты как?
Он всхлипывал, но уже тише. Одной рукой прижимал губу, другой – обнимал Грея за шею. Собака лежала неподвижно, только глаза следили за мной – умные, карие, спокойные.
Я хотела оттащить Лёву от собаки. Руки уже потянулись к нему. Но он сказал:
– Спасибо, собачка. Ты хорошая.
И прижался лицом к рыжей шерсти.
***
Я замерла. Смотрела на них – сын и собака, обнявшиеся на резиновом покрытии. Хвост Грея, медленно виляющий. И тишина вокруг.
Бабушка Ольга так и не встала с лавочки. Игорь всё ещё говорил по телефону, только теперь отвернулся, будто не хотел видеть.
А собака лежала рядом с моим сыном. Не рычала. Не кусала. Просто лежала и смотрела на меня, как будто спрашивала: ты теперь справишься?
Я посмотрела на Лёву. Губа распухла, но зубы целые. Коленки грязные, но не разбитые. Испуг в глазах, но не паника. Он гладил Грея по спине, и собака тихонько вздыхала.
– Мама, она ко мне прибежала, – сказал Лёва сквозь слёзы. – Первая прибежала. Раньше всех.
Я кивнула. Горло сжалось, но уже не от страха.
Грей положил морду на лапы и закрыл глаза. Дышал ровно, спокойно. Хвост лежал неподвижно. Он не собирался уходить, пока я не заберу сына.
***
Хозяин собаки подошёл через минуту. Он шёл медленно, тяжело – видно, что ночная смена далась нелегко. Присел рядом, посмотрел на Лёву.
– Сильно ушибся? – спросил он.
– Губа разбита, – я вытерла кровь салфеткой. – Но вроде всё.
Мужчина кивнул. Протянул руку к Грею, почесал за ухом.
– Грей обучен помогать детям, – сказал он спокойно, без гордости. – Раньше работал в поисково-спасательной службе. Видел, что мальчик упал – и побежал.
Я смотрела на собаку. На её умные глаза, на рыжую шерсть, на то, как она лежит рядом с Лёвой, прикрывая его от холодного ветра.
– Я… я думала, он нападает, – голос сорвался. – Боже, я думала…
– Многие думают, – мужчина пожал плечами. – Привык.
Он поднялся, позвал собаку. Грей встал, отряхнулся, но не ушёл сразу. Посмотрел на Лёву, потом на меня. Я протянула руку – пальцы дрожали – и коснулась его головы. Шерсть была мягкой, тёплой.
– Спасибо, – выдавила я.
Грей лизнул мне ладонь и побежал за хозяином.
***
Лёва сидел у меня на коленях минут пятнадцать. Плакал тихо, уткнувшись мне в плечо. Я гладила его по спине и думала.
Пятнадцать лет я боялась собак. Пятнадцать лет обходила их стороной, сжимая сумку. Пятнадцать лет внушала Лёве: они опасны. И что теперь?
Грей прибежал первым. Раньше всех. Раньше меня, его матери. Раньше взрослых, которые просто стояли и смотрели.
Бабушка Ольга даже не встала.
Игорь не прервал разговор.
А собака побежала.
Я посмотрела на Лёву.
– Помнишь, я не разрешала тебе гладить собак? – спросила я тихо.
Он кивнул, всхлипнул.
– Прости, – сказала я. – Я была не права.
Не совсем. Не про всех собак. Но про эту – точно.
***
Через полчаса Лёва снова играл в песочнице. Копал лопаткой, насыпал песок в ведёрко, напевал что-то себе под нос.
Грей лежал на траве в десяти метрах. Его хозяин уснул на соседней лавке, прикрыв лицо курткой. Ночная смена давала о себе знать.
Я сидела и смотрела на сына. На собаку. На площадку.
Лёва вылез из песочницы и побежал к горке. Остановился на полпути, обернулся:
– Мам, можно я к собачке подойду?
Я открыла рот. Хотела сказать «нет», как всегда. Но слово застряло.
Грей поднял голову, посмотрел на Лёву. Хвост медленно качнулся. Один раз.
– Можно, – сказала я. – Только тихо. Не буди дядю.
Лёва улыбнулся – первый раз за полчаса – и пошёл к сеттеру. Сел рядом, протянул руку. Грей обнюхал ладонь и положил морду на лапы.
Я смотрела на них и думала: изменилась ли я? Или просто благодарна одной собаке?
Не знаю.
Может, завтра снова буду обходить дворняг стороной. Может, всё вернётся, как было. Пятнадцать лет страха не исчезают за полчаса.
Но сегодня, сейчас, я вижу рыжего сеттера рядом с моим сыном. И не боюсь.
***
Грей закрыл глаза. Лёва гладил его по спине, осторожно, двумя пальцами. Ветер трепал рыжую шерсть.
Я встала с лавочки. Подошла ближе. Присела рядом с Лёвой. Протянула руку к Грею – пальцы всё ещё дрожали, но уже не так сильно.
Коснулась шерсти.
Грей открыл один глаз, посмотрел на меня. Хвост качнулся – медленно, дружелюбно.
Я улыбнулась. Сквозь слёзы, но улыбнулась.
Игорь наконец-то положил телефон в карман. Посмотрел в нашу сторону, потом отвернулся. Пошёл к выходу, не оглядываясь.
Бабушка Ольга сидела на лавочке. Сыпала семечки голубям. Не видела ничего. Или не хотела видеть.
А мы сидели втроём на холодной траве – я, Лёва и рыжий сеттер. И было тихо.
***
Изменюсь ли я навсегда? Или это лишь благодарность одной собаке?
Правильно ли я внушала сыну страх?
Виноваты ли взрослые, что не среагировали?
Может ли детская травма оправдать предубеждения?
Что хуже – равнодушие людей или страх перед животными?
Не знаю. Пусть каждый ответит сам.