- от VictoryCon
Во все времена человек искал в искусстве утешение и ответы на самые важные вопросы. Театр, кино, анимация — все эти формы искусства поддерживают зрителя, дарят радость и надежду, помогают задуматься и лучше понять себя и окружающий мир. За каждым из них стоят талантливые, глубокие личности, щедро делящиеся своим светом, мудростью и любовью к публике.
Сегодня у нас в гостях удивительный человек, который одинаково ярко проявил себя во всех гранях актёрской профессии. Российский актёр театра и кино, мастер озвучивания, голос, знакомый миллионам — именно он подарил нам харизматичных Кар-Карыча и Совунью из легендарных «Смешариков». Наш герой — неповторимый СЕРГЕЙ МАРДАРЬ.
Сергей, Вы начали свой творческий путь под руководством потрясающего наставника — Зиновия Корогодского. Это был осознанный выбор или случайность?
Я попал к Зиновию Яковлевичу случайно. Подал документы в Институт культуры и совершенно случайно пришел попробоваться по объявлению на водосточной трубе — о наборе в Университет Профсоюзов на курс Корогодского. Там я и остался.
У Корогодского был свой особый подход к актёрам — чему, по-вашему, он прежде всего учил?
Прежде всего, он закладывал профессиональный характер, способность учиться, впитывать, копить актерский, творческий, режиссерский опыт. И, конечно, по заветам Станиславского — меняться, но не изменять себе и своей творческой природе. Краеугольный камень его школы – это этика отношения к профессии и умение творить в команде
Если бы вы сейчас встретились с ним — о чём бы хотелось сказать или спросить?
Вопрос один – Вы мною гордитесь? Больше нет вопросов. Зиновий Яковлевич достаточно внятно, терпеливо, доходчиво и с большой любовью нам все объяснял так, чтобы больше вопросов не возникало.
Как вы думаете, хватает ли сегодня в театральных ВУЗах таких педагогов, как Корогодский?
Я думаю, есть, безусловно. Не такие, как Корогодский, но другие, разные. Каждый педагог неповторим, как и каждый артист и любой человек. Я не буду сейчас называть имена, делать рекламу, но их действительно много. Они не могут не быть.
У Вас очень большой опыт работы в кино, в дубляже и озвучании. Чем дорог для Вам театр, почему, несмотря на успешную кинокарьеру, Вы не оставляете его?
Учитель привил мне любовь к театру, и театральный азарт был заложен еще в студенческие годы, от него не избавиться. Это изменение уже на химическом уровне в организме. В кино… Если бы я был востребован в кино из проекта в проект, возможно, я был бы только в кино. Поскольку это не так – остаюсь в театре, где я действительно востребован. Я безусловно рад, что работаю в озвучании. Театр не настолько суетлив, как сегодняшний мир кинопроизводства. Хотя его тоже подгоняют под временные рамки. Погоня за результатом, как сейчас принято во многих сферах нашей жизни, театра коснулась не так сильно. Как мы знаем, везде, куда приходят большие деньги, все начинает тихонько портиться. В театре — тоже большие деньги, особенно в Александринском, поскольку это национальный театр, но здесь «налета бизнеса» пока что нет. Есть время подумать, в актерском плане помолиться (порепетировать, поисследовать драматургию). В этом плане театр мне ближе, чем кино. Кино – это заработок, никуда не деться, это тоже нужно. Но приходится как-то совмещать альтруизм, свойственный актерам, и деловую жилку. Таковы реалии.
Помимо финансовой составляющей, если у кино какой-то плюс перед театром для Вас?
Сейчас – нет. Сейчас я не могу сказать о кино, что то, что снимается у нас, мне нравится. Кроме, как финансовой составляющей и встречи с давно знакомыми людьми, которые в этой сфере давно работают, нет. Вдохновение и желание творить возникает в кино крайне редко. Если есть, то это, как правило, студенческие дипломные работы, потому что от них требуют поэтического, высокого художественного результата. Как только студенты идут в кино- и телеиндустрию, это все, к сожалению, заканчивается. Зачастую они снимают «прокладку между рекламой». Это немного пессимистический взгляд, но это мой взгляд, никуда уже не деться, к сожалению.
Есть ли какие-то российские или советские фильмы, к которым Вы раз за разом возвращаетесь?
Советские – да. Российские… Есть такой фильм «Окраина» (реж.- Петр Луцик – ред.), это уже российское кино. Есть прекрасное российское кино, но почему-то оно отображает негативные стороны нашей жизни, и при этом оно художественно качественное. Например, «Левиафан» Звягинцева. Мне очень нравится эта картина, но это больше негативное кино. А вот о чем-то светлом, прекрасном, я не могу вспомнить. Может быть, я не все посмотрел… «Сукины дети» — фильм о театре — мне понравился. Мне трудно судить, я очень привередлив в этом плане. Последнее время, приходя в кинотеатр, я очень разочаровываюсь. Художественная планка, которую нас учитель призывал поднимать, у меня завышена. Во многом сейчас вижу продюсерское кино. Недавно посмотрел замечательный фильм «Фуэте» — Максимова и Васильев в главных ролях. Это фильм о балете. Он был снят в 1986 году. Я посмотрел и лишний раз убедился, насколько большой отрыв между продюсерским кинопроизводством и режиссерским. Это удивительно. Я это вижу, и, к сожалению, совсем не рад тому, что вижу.
У режиссерского кино есть шанс дойти до широкого зрителя?
Я думаю, что есть, но, к сожалению, режиссерскому кино очень трудно пробиться в масс-медиа и на широкий формат. Бизнес диктует условия, и это, мне кажется, нашему кинопроизводству далеко не на пользу. Есть какой-то баланс между художественным и продюсерским кино, но этот баланс сейчас не в пользу художественного. Есть неизменное желание смешить, развлекать, и при этом совсем не смешно. Когда я смотрю фильмы Чарли Чаплина – я смеюсь. Советские фильмы, комедии Гайдая – я смеюсь, но, смотря современные комедии, я ни разу не улыбнулся. Что это? Может, я уже не восприимчив, может, я стар для такого… но мне не смешно. Это, конечно же, субъективное мнение.
Как Вы считаете, за те мысли, и идеи, что продвигают масс-медиа, должна существовать ответственность перед зрителем?
Она должна существовать, но, мне кажется, ее нет.
А театральный зритель меняется с годами?
Нет. Изменения могут быть сезонные – летом один зритель, зимой другой. Это поколения. Годы не имеют значения. Имеет значение аудитория определенного возраста. Зал, где 20% пожилых и 80% молодых – это одно, зал, где преобладает аудитория среднего возраста или детская публика – другое. Имеет значение информационный поток, в котором мы сейчас находимся. Люди стремятся попасть в такое место, где можно не смотреть в телефон, побыть немножечко в другой среде — в менее информативной, легкой, и в то же время содержательной. Люди так или иначе находятся в поисках истины, ищут ответы на вопросы. Кто-то находит их в церкви, кто-то в жизни, кто-то на телевидении, кто-то в театре. Так мы все распределены по «кружкам искателей ответов на вопросы». Главное, вопросы эти задавать, пусть они во многом без ответа, но это хоть какая-то защита от того информационного насилия, в котором мы все сейчас находимся.
Семен Спивак говорил, что одни театры делают больно и ставят серьезные вопросы, а другие стараются сделать человека счастливым, порадовать и окрылить…
Это было всегда, во все времена, везде, где есть театр. Мой учитель говорил, что в театре можно все. Только докажите, что это имеет место быть. Можно уколоть, но с любовью, можно уколоть без любви – это будет по-другому. Когда я прихожу в театр, и меня, как зрителя, укалывают с любовью, мне нравится такой театр. Пусть мне швырнут ведро помоев в лицо, но пусть это будет сделано не нарочито, а с иронией, сарказмом, без грубого эпатажа. Эпатаж имеет право быть, это нормально – это в большей мере свойственно молодым режиссерам. Молодые не будут и не хотят учиться на ошибках взрослых, потому что они хотят прожить свою жизнь и получить свой личный опыт. Поэтому молодые режиссеры часто идут на эпатаж. Мне иногда не нравится, но я понимаю, чувствую эту энергию и отношусь к ней довольно благосклонно. В театре все можно. Но если это без юмора – невозможно смотреть. Пусть это эпатаж, пусть это классика, я не могу смотреть спектакль, если в нем нет юмора. Не пошлого, «поржать» — это должно быть умно, я могу от души посмеяться над самим собой, а не над артистами.
Если зритель не понял постановку – это вопрос к глубине и подготовленности зрителя или к режиссеру?
Зрителя никогда ни в чем не обвиняю. Зритель не должен быть готов. Зритель пришел в театр – он уже готов. Он же не пришел в сталелитейный цех и вдруг оказался под софитами. Он шел в театр. Люстры, люди, красивая одежда, человек наряжается, готовится. Это уже театр. Если зритель не понял, но почувствовал, однако, не смог сформулировать, это уже прекрасно. Про премьеру Тарковского «Зеркало» в кинотеатре в советское время рассказывали такую историю: через полчаса после начала фильма кто-то из зрителей с отчаянием прокричал: «Я ничего не понимаю!» — человеку был предоставлен невероятно сложный, но интересный квест. Что-то там есть — содержание, переживания режиссера, его видение мира, которое не совпадает с нашим, но там есть что-то поэтическое. Если человек не знаком с поэзией, вообще никаким образом он в театре ничего не поймет в 99% случаев. Если человек читал стихи – он уже готов. Хоть одну книгу в жизни прочел – человек готов к театру.
Но если ничего не понятно, и у меня такое было, у меня вопрос: «Актуально ли это, зачем это сейчас?». Если это высказывание в пустоту, и оно не содержательно, например: «Весь мир плохой, люди плохие, а животные хорошие» – была такая работа одного ленинградского режиссера — эта мысль понятная, но она не художественная, это слишком просто. Лучше дайте мне что-то непонятное, но, чтобы я покраснел от счастья и тайны и захотел понять. Когда задаются вопросы, и ты ищешь ответы – это искусство. А не когда тебе сразу дают ответы, это уже не искусство, это пропаганда.
Говорят, что отрицательных героев играть проще, но интересней. Вы согласны?
Меня иногда спрашивают: «Почему ты всегда играешь таких плохих людей?»
Я играю плохих людей, чтобы главный герой был хорошим. Если я буду хорошим, тогда главный герой будет не очень… Его же надо как-то оттенить, сделать героем. И мы все, отрицательные персонажи, работаем на то, чтобы герой оказался героем. Чтобы весь негатив остался на нас, а ему досталась любовь зрителей. Это немного манипулятивная история.
Отрицательные, положительные… в искусстве нет положительных и отрицательных. В искусстве есть судьбы. Тяжелые, с ошибками, трагические… А такой «сериальный» подход – это отрицательные, это положительные – это не предмет искусства, на мой взгляд. Так получилось, что сейчас в фаворе простые истории. В жизни, как говорил мой учитель, нет плохих и хороших людей, есть серо-буро-малиновые. Человек может произвести впечатление отрицательного, а оказаться изумительным человеком. Жизнь гораздо пестрее, чем нам кажется. Отрицательные интереснее, потому что они ближе к правде. Героические персонажи все–таки более мифические. Отрицательным героям мы верим больше. Абсолютно положительных не бывает. Кстати, к обаятельным отрицательным персонажам зрители относятся с симпатией.
Существует ли роль, которую вы никогда не сыграете — по убеждениям, внутреннему сопротивлению?
Нет, такого не может быть у актера. Актер должен быть готов сыграть любую роль. Есть какие-то пределы, у каждого свои, конечно же, но, хорошо зная актера, к нему не придут с некорректным предложением. Есть художественная задача. Режиссер обязан убедить тебя, что персонаж нужен именно в этом виде, что именно так нужно сделать. Актер должен помочь выразить замысел, который заложен в фильме, спектакле, возможно, принеся в жертву свое самолюбие. Если ты подходишь по психотипу, по внешним данным для воплощения гуманистической задачи, а не для того, чтобы восславить какого-то плохого персонажа.
Роли, связанные с мистикой, потусторонними силами, не вызывают у Вас предубеждений и страха?
Я не верю в мистику. Как только ты начинаешь верить в мистику, она имеет место быть. Я никогда не верил, у меня с этим не было проблем.
Есть ли роль, после которой вы почувствовали, что немного повзрослели?
Безусловно… скорее, это получение некого культурологического опыта. Актер должен всегда оставаться в душе ребенком. Не инфантильным, а озорным, «Homo хулиганус», иначе душа костенеет, и так взрослеешь, что лучше уж тебе сидеть на пенсии. Игровое начало — детское, его нужно сохранять, кого бы ты не играл – стариков, молодых, детей можно играть в 80 лет. Есть студенты, которые играют стариков — есть у них такое задание. Когда мы играем пожилых людей – мы не взрослеем, мы пытаемся их понять, почувствовать их физиологию и психофизику. Усталость, например. Я не играю старость – я играю усталость от общения с людьми. «Не хочу общаться с людьми» — это элемент старости. Кривляние голосом, тремор и дрожание шеи – это не старость. Это физическое проявление, но не суть старческого состояния.
Взрослею я или нет… трудно сказать. Может быть, художественно взрослею, когда я проникаюсь историей, начинаю изучать судьбу, понимать этого человека. Я взрослею гуманистически. Я обязан понимать, как актер, мотивы и поступки моего героя. Даже если это самый страшный злодей всех времен и народов – я должен его понять. Актер должен защищать своего персонажа, быть его адвокатом. Тогда это интересно смотреть в кино и театре. Тогда мы восхищаемся увиденным, становимся исследователями, как зрители, уходим от штампов и клише. Начинаем задавать вопросы, думать… Что отличает нас от животных? – процесс размышления и анализа.
Как Вы думаете, можно ли сыграть любовь, не пережив её?
Есть гении, у которых есть чутье… Например, Моцарт написал невероятную музыку, но еще не испытал любви. Как?? Но это гений, редчайший случай, исключение. Кому-то сложно сыграть любовь, хотя он всю жизнь в любви, ну, не получается! Конечно, человек не будет абсолютно полноценен, не ощутив этого чувства, безусловно. Но это вопрос, на который нельзя однозначно ответить… Можно, а может, и нельзя. Это такие удивительные сферы человеческой природы… Но я думаю, если человек ни разу не испытывал любви, его не примут в театральный институт. Возможно, он пойдет в геймеры, туда, где для любви нет времени.
Основная задача искусства, на Ваш взгляд?
Поиск. Вечный поиск. Исследование и передача художественной информации от поколения к поколению.
Лично Вас, как зрителя, какой вид искусства больше трогает?
Я очень люблю фразу иранского философа Сухраварди, который говорил, что слова, идущие от сердца, попадают в сердце. Когда я вижу картину, написанную сердцем, она попадает в меня. Искусство, исполненное сердцем, попадает в меня. И еще, когда меня обманывают, удивляют… Иллюзия, фокусы – это тоже меня трогает, но на уровне «Ах!», а когда сердцем – на уровне «Ох!»
Помимо многочисленных работ в театре и кино, Вашим голосом говорят любимейшие мульперсонажи, которые уже стали легендарными.
Озвучивать мультик – что особенного в этом процессе? Чувствуете ли Вы себя немного ребенком в этот момент?
Безусловно. В детстве я любил кривляться и копировать окружающих. Эти навыки пригодились в озвучании и в дубляже. Это игровое начало, кривляние, работа с голосом, безусловно, помогает в работе, в поиске характера персонажа. Приходится придумывать разных персонажей, менять голос. Сам по себе голос не меняется, меняется психофизика, все состояние человека. Иногда можно озвучивать стоя, а иногда нужно сидя, иногда подпрыгивать, озвучивая. Голос и тело связаны между собой. И сам процесс я очень люблю, давно занимаюсь этим делом и считаю себя в этом вопросе докой, опытным человеком, съевшим ни одну собаку.
Каким было Ваше впечатление, когда вы впервые увидели сценарий и визуальный стиль проекта «Смешарики»?
Мне понравился сценарий Алексея Лебедева. Изначально они были замечательные, ты чувствуешь в героях содержание, юмор, гротеск, добро, любовь. Когда ты это чувствуешь, конечно, хочется озвучить и передать. Да, первые сценарии очень понравились. И тем более, песни Смешариков, которые я люблю петь. Я обожаю петь, и здесь этот навык тоже пригодился.
Вы озвучиваете сразу несколько персонажей — Совунью и Кар-Карыча, которые часто находятся в диалоге. Как удаётся разделять их интонационно и психологически?
Это несложно. Поначалу еще как-то было непросто, и я озвучивал либо Кар-Карыча, либо Совунью. А сейчас переключение происходит очень быстро, голос уже привык, уже легко.
Почему, на Ваш взгляд, «Смешарики» стали настолько долговечными — в чём их магия?
Содержание и ирония. Коротенькие ироничные повествования на красочном фоне, с замечательной музыкой Сергея Васильева и Марины Ланда. И, конечно же, прекрасный сценарий. Мы все учились у Корогодского, на разных курсах, мы одна творческая банда. Я очень рад, что однажды они позвали меня на кастинг. Получился такой отдельный анимационный театр. И отношение к этому — как к театру.
Есть ли серия, которую вы считаете особенно глубокой или личной для себя?
Очень много таких серий. Но есть несколько любимых – «Кузинатра», «Утерянные извинения», «Черный ловелас» — очень люблю эту серию, «Куда уходит старый год», «О, благодарная!»… Из последних есть замечательная серия о теме старости, где Совунья репетирует свои похороны, «Душеприказчики» — замечательная серия. Это же конфликт жизни и смерти, на этом строится искусство, это прекрасно! И когда об этом легко говорится, с юмором, хочется смотреть, впитывать и смеяться, потому что тоски и так хватает.
Мультики и сказки – это развлечение для детей или у них нет возрастных ограничений?
Ограничений нет. Это то, что было заложено моим учителем – отношение к публике определенного возраста. Он нас учил, что это должно быть интересно и взрослым, и детям. Его театр так и назывался – Театр Поколений Зиновия Корогодского, там я начинал свою театральную карьеру. Это было его детище уже после ТЮЗа. Он создал свой театр, где поколения вместе сопереживают тому, что происходит на сцене. Совместное переживание скрепляет таким дружеским художественным клеем. А дружба в семье – это драгоценность. Театр Корогодского исполнял эту миссию, задачу.
Смешарики тоже несут эту миссию. Мы, как ученики Корогодского, перенесли ее в анимацию, где создаем нечто, что объединяет поколения. Я чрезвычайно этим горжусь и рад, что есть такой проект, который созвучен мечте нашего учителя.
О чем сегодня особенно хочется говорить со зрителем?
О добре. О человечности, о гуманности, о любви. О жизни и смерти – тоже, но в первую очередь – о любви.