Глава 24: Изнанка желания
Отчаянье в Марии созрело, как гнилой плод. Оно было тихим, липким, все заполняющим. Она смотрела на Дмитрия, который теперь избегал её не только взглядом, но и физически, отшатываясь, будто она была источником заразы, и понимала: связи нет. Ни любви, ни страсти, ни даже простого человеческого участия. Она была лишь удобным сосудом, и теперь, когда сосуд был наполнен, на него перестали обращать внимание. Эта мысль была невыносима.
Она пришла к реке ночью, когда деревня спала, а над Талбой висело то самое чуждое небо. Вода была чёрной, без единого блика, холодной, как космос. «Если я исчезну, всё кончится, - думала она, ступая босой ногой на скользкий камень. - Он не получит своего. И, может быть, отстанет от Димы. И Дима... станет прежним».
Она сделала шаг в ледяную воду. Ещё шаг. Вода обжигала холодом, сковывая ноги. Она собралась с духом, чтобы броситься вглубь, закрыла глаза... И ничего не произошло.
Она открыла их. Вода отступала. Не волной, а будто сама гладь реки прогибалась под её ногами, образуя сухую впадину. Она стояла на мокром песке, а вокруг неё, на расстоянии вытянутой руки, стояла стена неподвижной, чёрной воды. Она попыталась шагнуть дальше - вода отпрянула снова. Река не принимала её. Талба не давала ей даже такой простой, отчаянной свободы.
С рыданием, от которого свело живот, Мария выползла на берег. Теперь её охватила новая идея. Наутро, с осунувшимся лицом и горящими лихорадочным блеском глазами, она пришла к Чейнеш.
- Матушка, - прошептала она, хватая старуху за рукав. - Ты знаешь травы. Знаешь, как... остановить то, что растёт. Помоги. Сделай отвар. Я выпью. Оно должно уйти.
Чейнеш смотрела на неё своими слепыми глазами, и её сморщенное лицо было непроницаемо.
- Травы тут бессильны, дитя, - прохрипела она. - То, что в тебе, пустило корни не в плоти. Оно пустило корни в саму ткань этого места. Оно теперь часть узора. Его нельзя вырвать, не порвав всё.
- Но я должна! - голос Марии сорвался на крик. - Если его не будет... тот дух, может, отступит! Поймёт, что не получилось, и оставит нас в покое! Он найдёт другую... другую жертву!
Старуха долго молчала, потом медленно поднялась.
- Идём. К Хранительнице.
Айтылын приняла их в своей горнице. Выслушав сбивчивые, полные ужаса слова Марии, шаманка покачала головой.
- Чейнеш права. То, что в тебе, уже не принадлежит порядку твоего старого мира. Оно принадлежит порядку Талбы. Его нельзя изгнать, как нельзя изгнать реку или тень от кедра. Оно будет расти, пока не исполнит свою роль в узоре. Но... - она пристально посмотрела на Марию, - я могу избавить тебя от другого. От петли, что сжимает твоё сердце. От этой болезненной, высасывающей силы привязанности к носителю Уйгулуна. Это боль. И эту боль можно... перерезать.
- Сделайте это, - тут же, без колебаний, выдохнула Мария. - Пожалуйста. Я больше не могу так.
Айтылын кивнула, но в её глазах не было уверенности.
- Это будет не просто ритуал. Это будет первая нить, которую я попытаюсь выдернуть из ткани, что ткёт Уйгулун. Он почувствует. И он ответит. Приходи сюда, когда луна будет в зените. Одна.
Ночь была беззвёздной, луна - бледным, больным диском, висящим в чёрном бархате неба Талбы. Она не освещала, а лишь подчёркивала темноту, отливая всё в мертвенно-серые тона. Мария, дрожа от холода и страха, переступила порог дома Айтылын.
Воздух внутри был густым и тяжёлым, пахло смолой, полынью и чем-то металлическим, будто кровью. Посередине земляного пола был начертан круг. Не просто нарисован - он словно вдавлен в землю, составлен из пепла, крупной серой соли и тёмной, измельчённой трухи корений. По периметру стояли три низких глиняных чаши. В них горело масло, но пламя было синим, холодным и абсолютно неподвижным, как застывший язык призрачного огня.
Айтылын стояла у круга. Она была без своих многочисленных амулетов, в простой, грубой белом рубахе, и в этом аскетизме казалась невероятно хрупкой и одновременно - крепкой, как обнажённый нерв мира.
- Сядь в центр, - её голос был тише шелеста сухих трав под потолком. - И не выходи, что бы ни случилось. Пока я не скажу.
Мария, ступив босой ногой внутрь круга, почувствовала, как мир сменил плотность. Звуки извне - шум реки, скрип деревьев - исчезли. Осталась лишь оглушительная, давящая тишина, в которой стучала её собственная кровь в висках. Пламя в чашах не дрогнуло, но его синий свет стал резким, режущим глаз, отбрасывая на стены не тени, а какие-то острые, угловатые силуэты.
Айтылын начала напевать. Звук шёл не из горла, а будто из-под земли, проходя через неё. Это был монотонный, гортанный поток слогов, лишённых знакомого смысла, но полных древней, тягучей силы. Она подняла руки, и её пальцы стали двигаться в воздухе над головой Марии - не хаотично, а с точностью ткача, сплетающего невидимую, сложную сеть.
- Каягын-суугун, таныыр-кымыр... - звучало в тишине.
В это время в своей избе Дмитрий спал беспокойным, провальным сном. Внезапно его тело согнулось в судороге. Он сел на постели, глаза широко открылись, но в них горел не его испуг, а чужой, яростный свет - тускло-жёлтый, как у хищника. Внутри всё сковала ледяная, всепоглощающая судорога. Он почувствовал это - не мыслью, а всем существом: ту самую нить. Тонкую, прочную, болезненно знакомую нить, что тянулась от него к Марии, к жизни в её чреве, внезапно натянули до предела и начали дёргать, пытаясь перерезать.
- Нет... - вырвалось у него, но голос был низким, хриплым, пропитанным тысячелетней злобой. Голосом Уйгулуна. - Не смей трогать! Она - моё!
В горнице Айтылын пение резко оборвалось, будто ножом перерезали голосовые связки. Чаши с маслом задрожали и загремели, а синие языки пламени взметнулись к самому потолку, осветив на миг искажённое болью и усилием лицо шаманки. Пламя пошло плясать по кругу, в центре которого сидела Мария, выжигая травы и коренья. Шаманка отшатнулась, будто получила невидимый удар в грудину, и её пальцы впились в собственное белое одеяние.
- Держись! - сквозь стиснутые зубы выдохнула она, обращаясь то ли к Марии, то ли к самой себе. - Он сопротивляется... держит...
Мария вскрикнула, но не от физической боли. В её груди, в том самом месте, где раньше щемило от тоски по Диме, разверзлась бездна отчаяния и ярости. Это было не её чувство. Это была чужая, древняя, собственническая воля, которая цеплялась за неё всеми своими невидимыми когтями. Она чувствовала, как её собственную душу рвут на части: одна сила тянет в сторону свободы и пустоты, другая - яростно, с животным упрямством, тащит обратно, в привычные оковы.
- Не... отпущу... - донесся до неё хриплый шёпот, будто прорвавшийся сквозь толщу времени и пространства прямо в мозг. - Моё...
Айтылын выпрямилась. На её лбу и верхней губе выступили капли пота, но в глазах горела стальная решимость. Она сделала шаг вперёд, в самую гущу синего, бушующего теперь пламени, которое не жгло, а леденило. С силой, собранной со всей своей немыслимой жизни, она опустила ладони к самой земле внутри круга, касаясь соли и пепла, и выкрикнула одно слово. Оно прозвучало не как звук, а как удар грома, сжатый в единый слог, разрыв реальности:
- ТАР!
Словно невидимый гонг ударил по всему пространству дома. Пламя погасло мгновенно и полностью, оставив после себя лишь едкий, чёрный дымок и полную, абсолютную темноту. Где-то вдалеке, в ночи, прозвучал протяжный, яростный вой, больше похожий на рёв раненого зверя, чем на что-либо человеческое, и тут же стих.
В избе Дмитрий содрогнулся всем телом, как от удара током, и рухнул на пол, потеряв сознание. В горнице воцарилась тишина, теперь уже обычная, пронзительная. Мария сидела в центре круга, обняв себя руками. Слёз не было. Было странное, пустое онемение. Боль, та постоянная, грызущая боль тоски, исчезла. Но на её месте не возникло облегчения. Возникла зияющая пустота, холодная и безразличная. Как будто вырвали больной, гноящийся зуб, к которому уже привык, и теперь язык, лишённый цели, постоянно, с недоумением нащупывает непривычную дыру.
Айтылын, тяжело и прерывисто дыша, опустилась на колени рядом с кругом. Её белая рубаха была темна от пота.
- Связь... - она выдохнула, - ослаблена. Порвана в самом важном месте. Он больше не будет тянуть тебя к себе. Твоя душа свободна от этой петли. - Она подняла на Марию усталый, но не побеждённый взгляд. - Но, дитя моё, ребёнка это не коснулось. Узел там завязан из иной пряжи, туже и крепче. Это была лишь первая стычка. И Уйгулун теперь знает наверняка: я не просто наблюдатель. Я - препятствие. Война объявлена. И ты, хочешь ты того или нет, оказалась в самой гуще.
***
В ожидании продолжения приглашаю вас почитать другие рассказы автора в этой подборке
или роман "Ведьма кот и дверь на чердаке" , опубликован полностью,
или повесть "Библиотека теней" , которая тоже опубликована целиком.
* * *
Если вы дочитали до конца, поддержите автора, подпишитесь на канал, поделитесь ссылкой, это поможет в продвижении канала.
Ставьте лайки, если нравится. Ставьте дизлайки, если не нравится. Пишите комментарии. #фэнтези #мистика #книга #рассказ #роман