Новорожденный всегда похож на отца. Этот маленький синюшный комочек плоти, которому ничего ещё не нужно, кроме как “Верните меня назад”. Этот отмытый, завернутый в пеленку, сморщенный старичок, которого пугают собственные руки. Этот разгладившийся, наконец розовощекий, ещё близорукий младенец. Все они похожи на своих отцов.
Так заведено природой.
Отец должен думать: “Орущее существо похоже на меня. Это моё потомство. Мне необходимо его оберегать.”
Младенец несет черты своего отца, чтобы его защищали.
Младенец орет, чтобы его не забыли. Он не умеет плакать, он орет максимально громко. Ему нельзя оставаться в одиночестве, иначе его съедят.
Ему нельзя оставаться голодным. Если не будет сил орать, его могут забыть - его съедят.
Ребенок не умеет засыпать самостоятельно. Если он заснет, его забудут - его съедят.
В общих чертах всё выглядит просто. Ребенок рождается с лицом своего отца; орет, когда хочет есть; орет, когда один; орет, когда хочет спать. Постепенно вырастает, приобретает собственные черты и вместе с этим учится самостоятельному выживанию.
Порой сложности начинаются ещё до того, как ребенок приобрел черты своего отца.
Например, на определенной неделе у эмбриона формируется мозг. Или не формируется.
И здесь начинается моя история.
Итак, мне 23, а может 18, а может и 35. Возраст значения не имеет. Это могло произойти на любом временном отрезке моей жизни.
Плановое УЗИ, врач размазывает холодный гель по животу. Такому, что ты ещё худая, но втянуть его уже не можешь. Гель противный, врач противный, день противный. Ощущение будто на футболку пролили холодную воду. И теперь мокрое пятно расползается, а ты начинаешь мерзнуть. Холод подбирается с ног и кончика носа.
Датчик движется по животу. Ассистент записывает какие-то цифры. Мы все вместе слушаем, как бьется сердце ребенка. Эмбрион всего шесть сантиметров, а сердце и того меньше. Но оно уже стучит во всеуслышание.
Потом врач замолкает и начинает хмуриться. В голову лезет мысль, что врачей, работающим с беременными следует законодательно обязать всегда улыбаться. У врача маленькие аккуратные сережки бабочки. Я обещаю себе купить такие же, если будет мальчик.
Меня просят снять трусы. Врач снимает с полки трансвагинальный датчик, втыкает его в меня и продолжает хмуриться.
Мне хочется думать, что барахлит техника, поэтому осмотр такой долгий и наполненный напряженным молчанием.
Что чувствует мать, когда говорят, что у эмбриона - официально еще даже не плода и, тем более, не ребенка - не сформирован мозг?
Природа думает - он съеден.
Мать думает - а можно ли жить без мозга?
Эта история заканчивается абортом. Утром ты носила своего ребенка. А вечером ты уже опять одна.
Природа думает - пошли дальше.
Мать думает - что я сделала не так?
А может эта история и не про меня. Может про меня совсем другая.
Мне 19. Теперь мне определенно 19. Я маленькая по всем внешним показателям. Мой рост чуть больше полутора метров, а вес чуть меньше пятидесяти килограмм. Моё левое ухо слышит гораздо хуже правого. Меня зовут Вика, но многие называют меня Ника. Возможно, не только у меня глухота на одно ухо. Мой вес при рождении немного не дотягивал до двух килограмм.
Природа думала - этот ребенок съеден.
Моя мама думала - хрен тебе, она слишком громко орет.
Моя дочь родилась чуть больше пятидесяти сантиметров и чуть больше трех килограмм. Я называю её Диана, но многие переспрашивают: “Тиана?”. И у неё дырочка в диафрагме. Маленькая дырочка, через которую в легкие попадают петли кишечника. Крохотное отверстие, из-за которого моя дочь не может дышать. Врачи называют это внутренним пороком развития. Они говорят - это левосторонняя диафрагмальная грыжа.
Что природа думает про мою дочь? - Ребенок съеден.
Что я думаю про природу? - Иди ты в жопу, ненасытная тварь.
Диану оперируют два раза. Все это время мы лежим вместе. Она лежит в кроватке, а рядом трубка, которая подает дополнительный кислород. Если достать ребенка из кроватки надолго, она начинает синеть и задыхаться. Мне нужно научить дочь есть и дышать, прежде, чем нас отпустят.
