Глава 37
Тишина, наступившая после разговора с Алисой, была иная. Она не давила, а скорее обволакивала, давая Анне возможность перевести дух и собрать осколки своих чувств в новую, пусть и треснувшую, мозаику. Вера, выстраданная и выбранная сознательно, оказалась прочнее, чем слепая надежда. Она верила не в сказку, а в него. В того человека, которого увидела под слоем льда — упрямого, ответственного, способного на риск и на перемены.
Она не стала звонить Евгению. Его битва была там, и её звонок сейчас стал бы либо помехой, либо — что хуже — просьбой о подтверждении, в котором он, измотанный своим выбором, мог нуждаться сам. Вместо этого она отправила одно короткое сообщение: «Алиса всё объяснила. Жду. Не торопись. И будь осторожен с призраками. Они бывают ядовиты.»
Ответа не последовало. И это было хорошо. Значит, он в бою. Значит, он получил её сообщение и теперь знает главное: тыл обеспечен. Она верит.
На следующий день Анна снова вышла на работу. Коллеги, видевшие её бледное, но спокойное лицо, не спрашивали ни о чём. Суровая этика тайги учила не лезть в душу без спроса. Михаил Игнатьевич, встретив её у входа в контору, лишь хмыкнул, глядя ей прямо в глаза:
— Ветер сменился?
— Да, — кивнула Анна. — С севера. Чистый.
— То-то же. А то вчера несло какой-то гарью. — Он положил ей на плечо тяжёлую лапу. — Крепись, дочка. Лёд перед ледоходом всегда самый крепкий. И самый опасный. Не дай треснуть под собой.
Это была его форма поддержки. Анна кивнула, тронутая до слёз.
Она погрузилась в привычную работу с новым чувством цели. Теперь она защищала не только заповедник. Она защищала пространство для их возможного будущего. Место, куда он сможет вернуться. Она проверяла данные с фотоловушек, составляла отчёт о зимовке копытных, помогала молодому практиканту разобраться в картах. Делать что-то полезное, видеть реальный, измеримый результат — это лечило лучше любых раздумий.
Вечером зашла Мария Степановна с пирогом и, к удивлению Анны, с небольшой свёрнутой в трубку тетрадкой в потрёртом переплёте.
— Это от Степана, Васильева отца, — сказала она, кладя тетрадь на стол. — Михаил в старых бумагах на складе нашёл. Не отчёты, а что-то вроде дневника. Думала, тебе будет интересно. Там про ту пещеру… и про многое другое.
Анна с благодарностью взяла тетрадь. Это была ниточка, связывающая её с судьбой Василия и его отца. Возможно, ключ к тому, чтобы понять больше. Она обещала себе прочесть её, когда сил хватит. Не сейчас. Сейчас она была слишком истощена эмоционально.
Перед сном она всё-таки заглянула в тетрадь. Корявый, энергичный почерк. Не даты и отчёты, а наблюдения, мысли, стихийная философия таёжного жителя. «Сегодня видел, как росомаха отбила добычу у волка. Не силой — наглостью. Уверен, что право сильнее силы. Пока не сдаёшься.» Степан писал о лесе как о живом, мыслящем существе. И о долге перед ним. Читая, Анна чувствовала, как её собственная решимость крепнет. Она была частью этой цепи. Степан, Василий, она… И, возможно, теперь — Евгений.
———-
Совещание в кабинете 1010 превратилось в восьмичасовой марафон. Евгений, как опытный фехтовальщик, парировал один за другим каверзные вопросы, «внезапно» возникшие претензии к документации, намёки на «недостаточную лояльность». Он чувствовал, как по ту сторону стола от него ждали слабины, нервозности, ошибки. Они не дождались. Его холодная, подкреплённая железной логикой и безупречными цифрами аргументация не оставляла шансов. Когда в десятом часу вечера Сергей Петрович Захаров, высокий чиновник с усталым лицом, наконец откинулся в кресле и произнёс: «Что ж, Панов, вы, как всегда, основательно всё подготовили. Вопросы снимаются», — это была победа. Пировая, безрадостная, но победа.
Выйдя из здания в колючий московский ветер, Евгений первым делом посмотрел на телефон. Он видел входящие от Алисы, от Павла-юриста, от Максима. И одно — от Анны. Он открыл его, стоя под чёрным небом, и прочёл. «Жду. Не торопись. Будь осторожен с призраками.»
Он закрыл глаза, позволив волне стыда, облегчения и невероятной нежности накрыть себя с головой. Она знала. Она не просто ждала — она понимала. И предупредила о призраках. Значит, Марина уже дотянулась. Ярость закипела в нём с новой силой, но сообщение Анны действовало как успокоительное. Главное — она не поверила. Она выбрала его.
Он тут же набрал номер Алисы.
— Всё кончено, «Гефест» жив, — коротко отрапортовал он. — Что случилось с Анной?
Алиса рассказала про звонок Марины. Каждое её слово заставляло Евгения сжимать кулаки. Когда она передала слова Анны: «Скажи, что я верю ему. А не призракам», — у него перехватило дыхание.
— Где Марина сейчас? — спросил он ледяным тоном.
— Не знаю, Жень. Но после такого… Ты же не станешь…
— Нет, — перебил он. — Я не стану с ней разговаривать. Я перекрываю все возможные пути. Навсегда. Спасибо, сестра. Ты спасла больше, чем можешь представить.
Следующий звонок был Максиму, начальнику безопасности.
— Максим, новый приоритет. Марина Панова. Я хочу, чтобы она юридически и физически исчезла из моего поля зрения. Полная блокада. Никаких контактов, никаких передач сообщений, никаких возможностей влиять на моё окружение. Легально, чисто, но необратимо. Используй всё, что есть. Вчерашний инцидент был последней каплей.
— Понял, — без тени удивления ответил Максим. — Будет сделано.
Только после этого, уже сидя в машине, Евгений позволил себе написать Анне. Не звонить — слова сейчас были слишком хрупки, он боялся сорваться.
«Призраков изгоняю. Постоянно. «Гефест» выстоял. Выстоим и мы. Завтра первым делом ищу билет. Цепочка (та, что на шее) — цела. Как и моё слово. Прости за этот день. Спасибо, что осталась на линии.»
Он отправил сообщение и прислонился к прохладному стеклу. Впервые за много лет он чувствовал себя не победителем, выигравшим тендер, а солдатом, который отбил важный рубеж и теперь смотрит в сторону дома, до которого ещё нужно добраться. Но теперь он знал точно: дом этот — не стеклянная башня. Он там, где пахнет древесным дымом и хвоей, и где его ждут. Несмотря ни на что.
А в двадцати километрах от Притаежного, в той самой промысловой избушке, Василий Седых, борясь с жаром и бредом, нашёл в себе силы раскрошить над раной последнюю бережно хранимую таблетку антибиотика, украденную когда-то из медпункта. Боль была адской, но ясность в глазах появилась на секунду. Он смотрел в тёмное отверстие печки и шептал, обращаясь к призраку отца и к той девушке, что пошла за ним в тёмную щель:
«Держись… я… вылезу… Назло… всем…»
Три линии судьбы. Три битвы: за любовь, за правду, за жизнь. Каждая — на своём фронте. Но все они были теперь незримо связаны одним — упрямой, непоколебимой верой в то, что лёд должен растаять, а весна — обязательно наступить. Даже в самом лютом январе.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶