Я нашёл его у дороги, когда возвращался из магазина. Рыжий комок шерсти, рёбра торчали, будто палки под тряпкой. Лежал на обочине, даже не пытался бежать. Только смотрел – большими, испуганными глазами.
Прошёл мимо. Сумка с хлебом и крупой тянула плечо вниз. Дошёл до поворота – остановился. Вернулся.
Щенок всё так же лежал. Дрожал. Я присел рядом, протянул руку – он лизнул пальцы. Язык был холодный.
– Ну что с тобой делать, – сказал я вслух. Голос прозвучал странно. Я давно не разговаривал сам с собой.
Поднял щенка. Он был лёгкий, почти невесомый. Сунул его под телогрейку, прижал к себе. Пошёл домой.
***
Дом встретил холодом и тишиной. Печка давно не топилась – экономил дрова. Положил щенка на старое одеяло у печи, растопил. Пока огонь разгорался, согрел молока. Щенок пил жадно, захлёбываясь. Потом свернулся калачиком и уснул.
Я сидел рядом, смотрел на него. Двенадцать лет назад умерла жена. С тех пор в доме не было ничего живого. Я привык. Привык к тишине, к пустоте, к тому, что никто не ждёт. Привык не привязываться.
А теперь вот. Щенок. Рыжий, дрожащий, беспомощный.
Я понял: оставить его – значит убить. Забрать – взять на себя то, чего боялся двенадцать лет. Ответственность. Привязанность. Возможность потерять снова.
Но я уже забрал его. Уже принёс в дом.
***
На следующий день я пошёл в старый сарай за дровами. Сарай стоял на краю участка, покосившийся, с провалившейся крышей. Внутри пахло сыростью и прелым сеном. Я наклонился за поленом – и услышал писк.
Тонкий, жалобный. Из угла.
Отодвинул доски. Там стояла коробка. Внутри – пять котят. Новорождённые, слепые, размером с ладонь. Пищали тихо, сбившись в кучу.
Я замер. Кто-то принёс их сюда и бросил. Просто оставил умирать.
Котята шевелились, тянулись друг к другу. Искали тепло. Я потрогал одного – кожа была холодная.
Взял коробку. Понёс в дом.
***
Теперь их было шестеро. Щенок и пять котят.
Я грел их у печи, кормил из пипетки – молоком, по капле. Котята сосали жадно, царапали крошечными когтями. Щенок сидел рядом, смотрел. Не трогал их. Будто понимал – они такие же слабые, как был он сам.
Дрова кончались быстро. Крупа тоже. Хлеб делил на троих – себе, щенку, котятам размачивал в молоке. Сам ел меньше. Не голодал – просто меньше. Желудок привык.
Дом наполнился звуками. Писк котят по ночам. Повизгивание щенка, когда он просил есть. Скрип половиц под моими ногами. Треск дров в печи.
Я не чувствовал себя одиноким. Впервые за двенадцать лет.
***
Через месяц приехал Геннадий. Дальний родственник, сын двоюродного брата жены. Я видел его три раза в жизни – на свадьбе, на похоронах жены, и вот теперь.
Он вошёл в дом, огляделся. На нём была кожаная куртка, новые ботинки. Говорил быстро, громко.
– Андрей Степаныч, давай без обид, – сказал он. – Ты тут один. Дом старый. Земля стоит денег – под застройку пойдёт. Я найду тебе место в городе, нормальное. Продадим участок – получишь свою долю.
Я молчал. Щенок лежал у моих ног, поднял голову.
– Ты подумай, – продолжал Геннадий. – Тут глушь, магазин далеко, больница вообще за тридцать километров. А там – всё рядом. Удобно.
Я посмотрел на него.
– Мне удобно здесь, – сказал я.
Геннадий поморщился. Заметил котят в коробке у печи.
– Это ещё что?
– Котята.
– Вижу. А зачем?
Я пожал плечами.
– Нашёл. Бросили.
Геннадий покачал головой.
– Андрей Степаныч, ты меня извини, но это несерьёзно. Тебе шестьдесят восемь лет. Ты тут один, с животными. Это антисанитария. Никому не нужно.
Щенок зарычал. Тихо, но отчётливо. Геннадий отступил на шаг.
– Думай, – бросил он. – Я через неделю приеду. Надеюсь, ты избавишься от этого зверинца. Иначе проблемы будут.
Он ушёл. Дверь хлопнула.
Я сел на лавку. Руки дрожали – от злости или от страха, не понял.
***
На следующий день пришла Вера Ивановна. Соседка, жила через три дома. Мы здоровались, когда встречались, но близко не общались. Она стояла на пороге, мялась.
– Андрей Степаныч, – начала она. – Тут слухи ходят. Что у вас животные. Много.
– Пятеро котят и щенок, – сказал я. – Шестеро.
– Понимаете, – она отвела глаза. – Люди боятся. Вдруг комиссия приедет, проверки начнутся. Штрафы. Нам это ни к чему.
Я смотрел на неё. Она была в толстом вязаном свитере, платок на голове. Усталые глаза.
– Вы же поймите, – продолжила она тише. – Мы не против вас. Просто... боимся. У меня внуки приезжают. Если что-то случится...
– Ничего не случится, – сказал я.
Она кивнула, ушла. Не попрощалась.
Неделя тянулась медленно. Соседи перестали здороваться. Геннадий звонил дважды – я не брал трубку. Вера Ивановна больше не заходила.
Животные росли. Щенок окреп, рёбра перестали торчать. Котята открыли глаза, начали ползать. Я смотрел на них – и понимал: они единственное, что держит меня здесь. В жизни.
***
Комиссия приехала в четверг утром. Двое мужчин и женщина. У одного был планшет, на женщине – серая форменная куртка. Я встретил их у порога. Щенок сидел рядом, не отходил.
– Поступил сигнал, – сказала женщина. – О нарушении санитарных норм. Содержание животных в жилом помещении. Пройдёмте.
Я пропустил их в дом. Они осмотрелись. Женщина записывала что-то в планшет. Мужчина в очках подошёл к коробке с котятами, присел.
– Сколько их? – спросил он.
– Пятеро, – ответил я.
Он кивнул. Потрогал одного котёнка – тот мурлыкнул.
Женщина осматривала дом. Заглянула в печь, в углы, под стол. Записывала. Щенок ходил за мной по пятам, не отставал ни на шаг.
– Чисто, – сказала она наконец. – Неожиданно.
Мужчина в очках выпрямился.
– Антисанитарии нет, – сказал он. – Животные здоровы, ухожены. Дом в порядке.
Женщина посмотрела на него.
– Но сигнал был.
– Сигнал был неверный, – ответил он. – Я не подпишу акт. Нарушений нет.
Она помолчала. Кивнула.
– Хорошо.
Они ушли. Я стоял у окна, смотрел, как уезжает их машина. Плечи отпустило. Я осел на лавку. Щенок положил морду мне на колени. Котята пищали в коробке.
Я погладил щенка. Впервые за много лет почувствовал – не облегчение. Гордость. Я защитил их. Не сдался.
***
На следующий день стало плохо. Проснулся – голова кружилась, в груди давило. Встать не мог. Лежал, смотрел в потолок. Щенок скулил рядом.
Пришла Вера Ивановна. Я не помню как – то ли сама зашла, то ли кто-то позвал. Она вызвала скорую. Меня увезли.
В больнице провёл две недели. Врачи говорили – стресс, переутомление, возраст. Я лежал, думал о животных. Кто их кормит? Живы ли?
Вера Ивановна приходила раз. Сказала – котят забрала она, щенка взял сосед. Временно. Пока я не вернусь.
– Два котёнка не выжили, – добавила она тихо. – Слишком слабые были. Простите.
Я отвернулся к стене. Слёз не было. Только тяжесть в груди. Тяжелая, тупая.
***
Выписали в субботу. Вера Ивановна довезла на машине. Я вышел у дома – и увидел щенка. Он сидел у порога. Ждал.
Бросился ко мне, прыгал, скулил, лизал руки. Я присел, обнял его. Шерсть была тёплая, мягкая. Сердце колотилось под рёбрами – его, моё, не разобрать.
– Троих котят оставила в доме, – сказала Вера Ивановна. – Они там, у печи. Накормлены.
Я кивнул. Горло сжало.
– Спасибо, – выдавил я.
Она помолчала.
– Я тогда неправильно сделала, – сказала она. – Испугалась. А надо было помочь.
Я посмотрел на неё.
– Вы помогли, – сказал я. – Сейчас.
Она кивнула, села в машину, уехала.
Я вошёл в дом. Щенок бежал впереди. У печи в коробке сидели три котёнка – рыжий, серый, чёрный. Подросли, открыли глаза. Мяукнули, когда увидели меня.
Я сел на лавку. Посмотрел на них. На щенка. На дом.
Пустоты больше не было. Тишины – тоже.
Двое котят не выжили. Я не успел. Не спас.
Но остальные живы. Щенок жив. И я жив.
И теперь есть ради кого.
***
Геннадий больше не звонил. Слышал, земля ему не досталась – нашлись другие собственники, дальние родственники жены. Он уехал ни с чем.
Весной щенок вырос. Стал большим, рыжим псом. Котята превратились в кошек – одна осталась дома, двух пристроили к соседям. Вера Ивановна заходит теперь раз в неделю – чай пить, разговаривать.
Я больше не боюсь привязанности. Не боюсь потерять.
Потому что понял: жизнь – это не избегание боли. Это выбор – ради кого её терпеть.
Я выбрал. И не жалею.