В 1928 году, в парижском Русском клубе, когда Александр Яблоновский поднялся на трибуну, эта тишина — тишина молчащей России — вошла в зал вместе с ним. Его голос был тихим:
«Россия распалась на две половины. Одна молчит. Другая ещё говорит. И нам, эмигрантам, выпала страшная задача — говорить за Россию».
Эти слова были приговором себе — и обетом. Приговором жить на чужбине, но не молчать. Обетом говорить, когда родина онемела под гулом репрессий и голода.
Александр Александрович Яблоновский — автор, который в начале века был тем, кого читали все: от гимназистов до министров.
Его повесть «Гимназисты» (1901) всколыхнула Россию — впервые подросток заговорил в литературе не как «мальчик для примера», а как живой человек, задыхающийся в тисках казённой системы. Горький издал её в своём «Знании». Сытин выпустил массовым тиражом. А власти — недовольно хмурились.
Потом пришли «Родные картинки» в 1912 г. — сатирические зарисовки для журнала «Образование». Три тома изящества. "Чиновник с подслеповатыми глазами, мещанка с пустыми амбициями, интеллигент с высохшей душой" — Яблоновский рисовал их не гротескно, а точно. Он не ненавидел своих героев. Он их видел. И этого было достаточно, чтобы ярко "писать картину".
Редакторство «Русского слова» в 1906 году длилось месяц (“Русское слово” - самая распространенная газета в России газета, издавалась в Москве с 1895 по 1917 г.) — власти не терпели тех, кто путал свободу слова с правом молчать. А Яблоновский молчать не умел.
Гражданская война заставила его покинуть родину: Киев, Одесса, Ростов, Новороссийск — и вдруг Египет. На палубе корабля, увозившего остатки Белой армии, он смотрел на удаляющийся берег и понимал: назад дороги не будет.
Берлин. Смерть жены.
Париж. Газета «Возрождение». Годы фельетонов (с 1925 по 1934), где он писал не про идеологию, а про лица: Ленин, Троцкий, Дзержинский — каждый портрет был вскрытием души. Он не спорил с большевиками. Он показывал их — без прикрас, без страха. И за это Горький звал его «королём шуток», а сами большевики — молчали. Потому что молчание было их оружием, а его — слово.
Сегодня книги Яблоновского — редкость. Трёхтомник «Родные картинки» 1912 года найти почти невозможно: читали до дыр, переплёты расползались, страницы желтели от частого перелистывания. Берлинские издания 1920-х — тиражи в тысячу экземпляров, разошедшиеся по лагерям беженцев. Парижские — ещё меньше. «Дети улицы» (1928) — повесть о киевском дне (мир бездомных, воров, нищих), написанная в изгнании, — сохранилась в считанных десятках экземпляров. А его фельетоны в «Возрождении» так и не были собраны в книгу — они остались в пожелтевших газетных подшивках, как письма, которые никто не получил.
Он умер в Париже летом 1934-го. В могилу на кладбище Исси-ле-Мулино бросили горсть земли с родины — последний жест верности. Современники говорили, что лучшее в нём осталось в России. Возможно. Но именно в изгнании он обрёл то, чего не имел прежде — абсолютную честность. Ни перед критиками. Ни перед читателями. Перед Россией.
—
«Мы должны отвечать перед Россией не только за наше слово, но и за наше молчание» (А. Яблоновский, 1928)