Благодаря стараниям Арсения Смольевского — сына поэтессы Ольги Ваксель, выход её дискредитирующих Надежду и Осипа Мандельштамов воспоминаний был неизбежен. Прекрасная Ольга Ваксель в середине 1920-х была музой Осипа Мандельштама, адресатом нескольких его стихотворений, считающихся вершинами любовной лирики поэта. Поэтому для сформированного в сознании образа "святых мучеников" Осипа Эмильевича и Надежды Яковлевны разоблачения со стороны Ольги Ваксель были чрезвычайно опасны.
В 2012 году работу над первым изданием воспоминаний Ваксель взяло на себя Мандельштамовское общество, продвигающее поэта в России. Общество было детищем обвиняемого в антигосударственной деятельности ныне ликвидированного иноагента «Мемориал», поэтому состояло исключительно из совестливых людей.
Слова Павла Нерлера в статье-предисловии к публикуемому дневнику:
...от ее романов и увлечений просто рябит в глазах, на некоторых страницах умещается по два, а то и три партнера, зато о каждом (или о каждой) она находит как доброе слово, так и не очень доброе. Почему-то она явно благоволила к морякам, пожилым и дальним родственникам своих ухажеров, иногда к женщинам.
Павел Маркович Полян — российский географ, историк, писатель и литературовед. Опубликовал ряд произведений о жизни евреев-иммигрантов из бывшего СССР в Германии, Израиле и США. Автор и соавтор около 200 научных статей, составитель сборника воспоминаний советских военнопленных-евреев, прошедших через систему немецких концлагерей. Художественные и литературоведческие произведения публиковал под псевдонимом Павел Нерлер (взят по названию реки Нерль).
В 1970-е годы Павел Полян был близок к поэтической группе «Московское время» и литературной студии МГУ «Луч». Автор двух неизданных сборников стихов. Один из них, написанный в 1998 году «Ботанический сад», размещён в интернете. Он же является председателем Мандельштамовского общества при РГГУ, одним из составителей энциклопедии о творчестве Осипа Мандельштама. Написал ряд биографических работ о Мандельштаме, редактор двух его собраний сочинений.
Ещё в 1967 году, узнав о существовании дневника покойной Ольги Ваксель, Надежда Яковлевна пыталась заранее нейтрализовать возможный негативный эффект от обнародования этого текста в свойственной для себя манере — выставляя в нехорошем свете автора.
Паника Надежды Мандельштам
В письмах 1967 года своему приятелю, драматургу Александру Гладкову Надежда Мандельштам не щадит Ольгу Ваксель:
Женщина эта, видимо, была душевнобольная.
Единственная ее особенность: она ходила по Ленинграду и давала всем и всё.
…к этому времени она была уже половой психопаткой и жила с целой толпой.
Переписка Надежды Мандельштам и Александра Гладкова свидетельствует о том, что в связи с обнаружением дневника Ольги Ваксель 67-летнюю Надежду Яковлевну охватила самая настоящая паника:
Дорогой Александр Константинович! У меня к Вам трудное и сложное дело. Оно настолько интимно, что должно остаться между нами...
Теперь, чего я боюсь. Все началось по моей вине и дикой распущенности того времени. Подробностей говорить не хочу. Я очень боюсь, что это есть в ее дневнике (надо будет это как-то нейтрализовать)...
Чего бы мне хотелось – это избежать реалий и выключить себя из этой игры. Проклятое легкомыслие и распутство юности…
Надежда Яковлевна отчаянно просила Гладкова любыми путями раздобыть полный текст дневника Ольги Ваксель. Она хотела узнать, содержится ли там компромат, и в случае наличия попытаться его нейтрализовать.
Кто же такая была эта Ольга Ваксель, и какая стыдная тайна связывала её с четой Мандельштам?
Ольга Ваксель и ложь в мемуарах Надежды Яковлевны
Ольга Александровна Ваксель, которую Нерлер и Мандельштам пытались представить чуть ли не площадной девкой, на самом деле воспитывалась в аристократической семье. Родившаяся 18 марта 1903 года дочь потомственного военного и пианистки Ольга Ваксель росла в Царском Селе, можно сказать при дворе.
Прадедушка Ольги Ваксель по материнской линии, Алексей Фёдорович Львов был автором гимна Российской империи «Боже, Царя храни!». В круг дореволюционных знакомых юной Ольги входил даже Государь Император.
Но и после революции хорошо образованная аристократка Ваксель не потерялась. Она снималась в кинематографе, работала манекенщицей, администратором отеля и даже рассчитывала объёмы железобетона, учась в строительном техникуме.
Осип Мандельштам был знаком с Ольгой ещё с 1916 года — с отдыха в Коктебеле, где на волошинской даче любила даже в годы Первой мировой войны беззаботно проводить время тогдашняя московская и петроградская богема.
Тогда Ольга была ещё очень юной и приехала в Коктебель с матерью.
А спустя почти 10 лет, в 1925 году в Ленинграде Осип случайно встретил уже зрелую, необычайной красоты женщину Ольгу Ваксель и пригласил её в гости — в квартиру на Морской, где супруги Мандельштам тогда жили.
Подружившись с Надеждой Яковлевной, Ольга стала часто бывать у Мандельштамов. О Надежде Яковлевне Ваксель в своём дневнике вспоминала:
Она была очень некрасива, туберкулезного вида, с желтыми прямыми волосами и ногами, как у таксы. Но она была так умна, так жизнерадостна, у нее было столько вкуса, она так хорошо помогала своему мужу, делая всю черновую работу его переводов. Мы с ней настолько подружились: я — доверчиво и откровенно, она – как старшая, покровительственно и нежно.
По версии Надежды Яковлевны, изложенной ею во «Второй книге» воспоминаний, Ольга Ваксель, воспользовавшись болезненной влюбчивостью Осипа Эмильевича, вознамерилась увести его из семьи. При этом она якобы всячески унижала Надежду Яковлевну — законную супругу поэта. В последний момент, когда Надежда Яковлевна, собираясь покинуть предавшего её мужа, уже собрала чемоданы, Осип Эмильевич внезапно прозрел, понял порочную сущность Ольги Ваксель, отверг её, и, не дав Надежде Яковлевне уйти, стал просить у супруги прощения.
Но содержание дневника Ольги Ваксель и панические действия Надежды Яковлевны в ходе попыток этот дневник нейтрализовать доказывают лживость версии Надежды Мандельштам.
Как всё было на самом деле
Встретив Осипа Мандельштама и согласившись прийти к нему в гости, Ольга Ваксель попала, что называется, как кур во щи. Её благородством и красотой соблазнились оба супруга. Страстью к женщине воспылал не только, как и полагается поэту, влюбчивый Осип, но и — кто бы мог подумать! — его жена Надежда. Вот что писала по этому поводу Ваксель в своём дневнике:
Она была немножко лесбиянкой и пыталась меня совратить на этот путь.
В 1967 году мораль общества не была в той степени распада, в какой она находится сейчас, и информация о нездоровых пристрастиях Надежды Мандельштам стала бы серьёзной проблемой для её репутации. Это первый невольный удар дневника Ольги Ваксель по мифу о "святости" Надежды Яковлевны Мандельштам, но не единственный.
Из дневника Ваксель мы узнаём также о том, что Осипа жена называла «мормоном» — за его склонность к полигамии.
Она его называла мормоном и очень одобрительно относилась к его фантастическим планам поездки нас втроем в Париж.
Всплывает приверженность семейки Мандельштамов к тому, что называется "свальным грехом". Красавицу аристократку Ваксель, похоже, оба супруга пытались втянуть в эти порочные игрища. Нельзя сказать, чтобы Ваксель была слишком консервативна, но принимать участие в настолько неоднозначном действе она, судя по всему, отказалась. Итоговая картина вырисовывается совсем не в пользу "святых" Осипа Эмильевича и Надежды Яковлевны.
К тому же, если к внешне некрасивой Надежде Мандельштам как к человеку Ольга относилась неплохо, то к Осипу Эмильевичу она подобного пиетета не испытывала:
Я очень уважала его как поэта, но как человек он был довольно слаб
и лжив.
Ольгу Ваксель Мандельштамы домогались как вместе, так и по отдельности.
Кульминационный эпизод с Осипом произошёл в гостинице «Англетер», где он специально для встреч с Ваксель снял номер:
Он ждал меня в банальнейшем гостиничном номере, с горящим камином и накрытым ужином. Я недовольным тоном спросила, к чему вся эта комедия, он умолял меня не портить ему праздника видеть меня наедине. Я сказала о своем намерении больше у них не бывать, он пришел в такой ужас, плакал, становился на колени, уговаривал меня пожалеть его, в сотый раз уверяя, что он не может без меня жить и т. д. Скоро я ушла и больше у них не бывала.
Литературоведы, даже либеральные, не имели возможности опровергнуть данные в дневнике Ваксель оценки. Ведь информация из дневника подтверждалась другими источниками. Кроме того, свой дневник Ольга Ваксель не планировала публиковать, а о Надежде Яковлевне в целом в нём отзывается хорошо — её трудно заподозрить в предвзятости. Даже лояльный Мандельштамам Павел Нерлер, анализируя в своей статье страх Надежды Яковлевны перед воспоминаниями Ольги Ваксель, называет информацию из дневника правдой.
Однако правда в воспоминаниях Лютика (Ольги Ваксель) — ее собственная (Надежды Яковлевны) склонность к лесбиянству и мандельштамовская к «мормонству» — пугали ее больше любой напраслины. Скандал такого рода мог быть запросто использован недоброжелателями и против Мандельштама, и против нее самой.
И ведь действительно, было чего бояться — откройся правда в 1967 году, и люди того времени в большинстве своём посчитали бы Надежду Яковлевну и Осипа Эмильевича извращенцами. Создание образов высокоморального гонимого мученика-поэта и его святой жены стало бы невозможным. Могло пострадать всё их наследие. Не удивительно, что подобная перспектива повергла в панику Надежду Мандельштам.
Историк Александр Немировский так излагает события и оправдывает ложь Надежды Яковлевны:
В реальности при знакомстве четы М. с Ольгой Ваксель Надежда Мандельштам попыталась превратить ее в свою собственную возлюбленную, а также втянуть ее в любовь втроем (безрезультатно, особенно во втором пункте);
Мыслимо было подавать эту историю позднесоветской интеллигенции с ее трехгрошовым пуританизмом? Нет. В итоге в воспоминаниях Н.М. эта история усечена до формата, понятного и близкого любой домохозяйке: муж влюбился было в другую, но в итоге она, Н.Я., удержала семью, и та только окрепла после этого испытания. Все рыдают.
Либеральный историк Немировский прямо называет книги Надежды Яковлевны пропагандой:
Совершенно верно, это художественно-публицистический жанр; причем художественный компонент — лироэпический, а публицистический — осознанно боевой-пропагандистский, нисколько не останавливающийся перед подменами и ложью, когда это нужно — как и всякая нормальная боевая пропаганда.
Но с его точки зрения это правильная пропаганда, ведь воспоминания Надежды Яковлевны разоблачают «преступную человеконенавистническую сталинскую эпоху». Именно поэтому либералы прощают Надежде Мандельштам ложь и клевету. Коих в книгах вдовы поэта предостаточно.
Вот что говорит о книгах Надежды Яковлевны Мандельштам недавно сбежавший из России рэпер-иноагент Иван Алексеев (Noize MC):
Я люблю наследие Осипа Мандельштама, но я, пожалуй, ещё больше восхищаюсь его женой. И её книгами воспоминаний. Это одни из главных и самых важных вещей, которые я читал.
Стихи Осипа Мандельштама, посвященные Ольге Ваксель
***
Сегодня ночью, не солгу,
По пояс в тающем снегу
Я шел с чужого полустанка.
Гляжу – изба, вошел в сенцы,
Чай с солью пили чернецы,
И с ними балует цыганка…
У изголовья вновь и вновь
Цыганка вскидывает бровь,
И разговор ее был жалок:
Она сидела до зари
И говорила: – Подари
Хоть шаль, хоть что, хоть полушалок…
Того, что было, не вернешь.
Дубовый стол, в солонке нож,
И вместо хлеба – еж брюхатый;
Хотели петь – и не смогли,
Хотели встать – дугой пошли
Через окно на двор горбатый.
И вот – проходит полчаса,
И гарнцы черного овса
Жуют, похрустывая, кони;
Скрипят ворота на заре,
И запрягают на дворе;
Теплеют медленно ладони.
Холщовый сумрак поредел.
С водою разведенный мел,
Хоть даром, скука разливает,
И сквозь прозрачное рядно
Молочный день глядит в окно
И золотушный грач мелькает.
1925
* * *
Жизнь упала, как зарница,
Как в стакан воды ресница.
Изолгавшись на корню,
Никого я не виню…
Хочешь яблока ночного,
Сбитню свежего, крутого,
Хочешь, валенки сниму,
Как пушинку подниму.
Ангел в светлой паутине
В золотой стоит овчине,
Свет фонарного луча –
До высокого плеча.
Разве кошка, встрепенувшись,
Черным зайцем обернувшись,
Вдруг простегивает путь,
Исчезая где-нибудь…
Как дрожала губ малина,
Как поила чаем сына,
Говорила наугад,
Ни к чему и невпопад.
Как нечаянно запнулась,
Изолгалась, улыбнулась –
Так, что вспыхнули черты
Неуклюжей красоты.
Есть за куколем дворцовым
И за кипенем садовым
Заресничная страна, –
Там ты будешь мне жена.
Выбрав валенки сухие
И тулупы золотые,
Взявшись за руки, вдвоем
Той же улицей пойдем,
Без оглядки, без помехи
На сияющие вехи –
От зари и до зари
Налитые фонари.
1925
«Из табора улицы темной…»
Я буду метаться по табору улицы темной
За веткой черемухи в черной рессорной карете,
За капором снега, за вечным, за мельничным шумом…
Я только запомнил каштановых прядей осечки,
Придымленных горечью – нет, с муравьиной кислинкой,
От них на губах остается янтарная сухость.
В такие минуты и воздух мне кажется карим,
И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой;
И то, что я знаю о яблочной, розовой коже…
Но все же скрипели извозчичьих санок полозья,
В плетенку рогожи глядели колючие звезды,
И били вразрядку копыта по клавишам мерзлым.
И только и свету – что в звездной колючей неправде,
А жизнь проплывет театрального капора пеной,
И некому молвить: «Из табора улицы темной…»
1925
* * *
На мертвых ресницах Исакий замерз
И барские улицы сини –
Шарманщика смерть, и медведицы ворс,
И чужие поленья в камине…
Уже выгоняет выжлятник-пожар
Линеек раскидистых стайку,
Несется земля – меблированный шар, –
И зеркало корчит всезнайку.
Площадками лестниц – разлад и туман,
Дыханье, дыханье и пенье,
И Шуберта в шубе застыл талисман –
Движенье, движенье, движенье…
3 июня 1935
* * *
Возможна ли женщине мертвой хвала?
Она в отчужденьи и в силе,
Ее чужелюбая власть привела
К насильственной жаркой могиле.
И твердые ласточки круглых бровей
Из гроба ко мне прилетели
Сказать, что они отлежались в своей
Холодной стокгольмской постели.
И прадеда скрипкой гордился твой род,
От шейки ее хорошея,
И ты раскрывала свой аленький рот,
Смеясь, итальянясь, русея…
* * *
Я тяжкую память твою берегу –
Дичок, медвежонок, Миньона, –
Но мельниц колеса зимуют в снегу,
И стынет рожок почтальона.
3 июня 1935, 14 декабря 1936
* * *
Римских ночей полновесные слитки,
Юношу Гёте манившее лоно, –
Пусть я в ответе, но не в убытке:
Есть многодонная жизнь вне закона.
Июнь 1935
* * *
Исполню дымчатый обряд:
В опале предо мной лежат
Морского лета земляники –
Двуискренние сердолики
И муравьиный брат – агат.
Но мне милей простой солдат
Морской пучины – серый, дикий,
Которому никто не рад.
Июль 1935
Надежда Мандельштам называет воспоминания Ольги Ваксель «дикими эротическими мемуарами». Сказано было в сердцах, но действительно, в них проходит череда отношений «запутанных, а порой и неестественных»… Время, о котором идёт речь, грех возводило в культ, если помнить об этом, станет немного понятнее полная душевная опустошённость Ольги Ваксель (такой яркой и, казалось бы, пылающей интересом к жизни), перемежающаяся страстными вспышками надежды и тоски от недосягаемости счастья. Стихи Ольги Ваксель, которые при жизни она почти никому не показывала, пронизаны отчаянием: «Как больно прошлое, как будущее страшно…», «Хоть на недолго темноту – на память…», «Я скитаюсь от лжи до лжи/По неведомому пути…».
«Музыка была в ней самой…» – призналась Надежда Яковлевна во «Второй книге», тут же, впрочем, добавив: «…но не в её мемуарах». И правда, удивительно, насколько разнящиеся впечатления способны вызвать в читателях эти воспоминания. В воображении одних они рождают восхитительный женский образ, у других же вызывают полное отторжение.
К первым, например, относится писатель, доктор культурологии Александр Ласкин, посвятивший Ольге Ваксель документальную повесть, исполненную восторженного удивления и любования. Или известный мандельштамовед Павел Нерлер: «Гётевский образ Миньоны из «Вильгельма Мейстера», возникший у Мандельштама, удивительно точен, – пишет Нерлер. – Лютик и была его живым воплощением: бродячая циркачка, поющая дивные песни, околдовывающие слушателей, девчонка почти, рядящаяся в мужские одежды, и в то же время зрелая чувственная женщина, умеющая глубоко и возвышенно любить и страдать». Она же у Нерлера – и бесконечно женственная, вожделенно греховная Кармен, и «богемная умница-грешница» Гермина…
Но вот как откликается на этот образ поэтесса и литературовед Елена Невзглядова: «Я читала эти записки в рукописи… Так же, как и её стихи, они не произвели на меня впечатления. Вернее, по этим запискам я составила портрет, совсем не похожий на тот, что рисовался нашему автору… (А. Ласкину. – Прим. ред.). Одному читателю кто-то представляется экстравагантной истеричкой, пустой, как яичная скорлупа, способной лишь подражать выдохшемуся символизму, а другому этот кто-то является «ангелом, летящим на велосипеде», гением чистой красоты, чьи поступки – «отважный лёт» (цитата из её стихов). Такое вполне может случиться».
Оценки разошлись жёстко – «или… или…».
Чтобы понять что-то о женщине, которая вдохновила великого поэта, нужно почитать отрывки из воспоминаний Ольги Ваксель. Сама рукопись хранится в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме. Она была приобретена музеем у наследника Ольги Ваксель Арсения Арсеньевича Смольевского в 2005 году. На титульном листе значится: «Воспоминания Ольги Александровны Ваксель (1903–1932), частью продиктованные ею своему мужу Христиану Вистендалю (1903–1934), частью написанные ею самою и привезенные из Норвегии сестрой Христиана г-жой Агатой Стрэм в 1965 г.». На последней странице – дата: «31/8/32».
1913 г. …Вскоре мы переехали в Царское Село… Отчим получил роту, а позже – комендантство над Царским павильоном, вокзалом министров и царей. Деревянный одноэтажный дом из двух квартир, желтый, с красной крышей. …В школу ходили трое: я, Толя и Таня (дети друзей семьи Корольковых). Водил нас кто-нибудь из денщиков, либо наш Поликарп, либо их Стась. В школу приходилось идти почти через весь город мимо казарм казачьих и сводного полка. …На пути из школы денщики бывали нагружены корзинками с провизией. …
В одно из таких возвращений состоялось наше знакомство с государем. Он шёл по дороге с двумя старшими княжнами. Мы остановились на краю дороги, чтобы поклониться. Николай спросил: «Чьи это дети?» Денщик, зажав хлеб под мышкой и не выпуская корзинки, стал во фронт и отвечал громовым голосом: «Штабс-капитана Королькова, Ваше Императорское Величество!» Я обиделась на такое обобщение и заявила, что я – девочка капитана Львова. Государь посмеялся и при последующих встречах узнавал: «А, девочка капитана Львова!» – и спрашивал о школьных успехах, о здоровье мамы. Девочки тоже обращались ко мне очаровательными, воркующими голосами.
«ТАМ ЧАСТО БЫВАЛИ ЦАРЬ И РАСПУТИН»
1914 г. …Моя мать начала работать в Дворцовом лазарете, мой отчим принимал деятельное участие в постройке Фёдоровского городка, а в особенности Царского павильона с золоченой крышей, также в ожидании отъезда на фронт занимался хозяйством в том же лазарете. Вереница лиц, виденных мною там, осталась навсегда в моей памяти.
Моя мать работала в качестве старшей хирургической сестры. Я ежедневно приходила навещать её, а также раненых, производивших болезненное впечатление на моё детское воображение. В офицерском отделении у нас скоро завелись друзья. У мамы – те, кого она выхаживала, у меня – те, кого я меньше жалела. Ежедневно после гимназии я шла в лазарет, путалась у взрослых под ногами, делала вид, что помогаю сиделкам разносить обед, иногда читала вслух, но больше – просто носилась из палаты в палату, была чем-то вроде ручной обезьянки.
Был там один офицер, немолодой и некрасивый, который рассказывал мне о своих детях и всегда радовался моему приходу. Ранен он был не очень тяжело, семья его жила где-то в провинции, он собирался скоро переехать в город перед отправкой на фронт. И этот ничем не замечательный человек поразил мое воображение настолько, что я вообразила себя влюбленной и думала о нём всё время в самой поэтической форме.
Лазаретные эпизоды, разговоры, слухи, тексты газет – всё накладывало нездоровый отпечаток на мои мысли. К концу ноября я дошла до того, что перестала ходить в гимназию, а вместо этого отправлялась в парк и бродила до изнеможения по мокрым дорожкам. К этому времени мой герой снял комнату на бульваре и бывал в лазерете только раз в несколько дней. Я узнала его адрес. Много дней я носилась с мыслью навестить его, потому что мне действительно недоставало его общества. …Однажды, неожиданно для самой себя, я очутилась перед его домом. Я хотела повернуть назад, но было уже поздно: он увидел меня из окна и шел открывать мне дверь. Я вошла, ни слова не говоря, и смущенно села на кончике стула. Он старался меня расшевелить, но я упорно молчала.
«Ну, вот, через неделю на фронт, довольно отдыхать, маленькая стрекоза!» Я опустила нос ещё ниже и стала тихонько плакать. Он меня утешал и не спрашивал причину моих слез, а только поднял меня на руки и гладил по волосам. Я сказала: «Как это ужасно, что вас не будет, я так вас люблю». Он отстранил меня от себя и смотрел удивленно и серьёзно. В меня вселился какой-то бес. Я все повторяла: «Да, да, люблю, вы думаете, что я маленькая, но я не хочу, чтобы вы меня забывали». Он действительно серьёзно отнесся к моим словам. Он почтил меня своим полным вниманием. Я ушла от него с таким ужасом и отвращением к жизни, какого никогда после не переживала.
Я ни слова не сказала никому, моя утомленная бессонными ночами мать ничего не заметила, герой уехал. Я с ним не попрощалась. Через две недели он был убит на Западном фронте. Мне было 11 лет.
…В январе 1915 г. я заболела ревматизмом, никого не было около меня, кроме терпеливой Греты, исполнявшей все мои капризы и старавшейся меня утешить. У меня болели все суставы так, что я не могла шевелиться, даже держать книгу. Приезжали лейб-медик Боткин и старший врач лазарета, княжна Гедройц. Но они мало помогли мне. Я не спала ночами и иногда теряла сознание от боли.
Когда я поправилась и стала выходить в лазарет, там часто бывали царь и Распутин. В то время там лежала А. А. Вырубова, попавшая в крушение поезда. У нее были сломаны обе ноги и ключица. Она лежала, окруженная всяческим вниманием со стороны царей, и капризничала без меры. Например, она не позволяла Александре Фёдоровне при ней сидеть. Когда та, усталая, присаживалась на кончик табурета, Вырубова кричала: «Не смей садиться, не смей при мне сидеть». Ее всегда окружали посетители – скучать ей не приходилось.
Распутин вваливался в грязных сапогах и ни за что не хотел надевать халата. Моя мать бесстрашно с ним воевала, рискуя вызвать гнев императрицы. Великие княжны тоже ежедневно бывали на перевязках, работали наравне с сестрами. Это две старшие. Младшие же оставались девчонками, хохотали и говорили глупости, играли с ранеными в шашки и в военно-морскую игру. Мария, желая удивить, складывала собственное ухо вчетверо, и оно так и оставалось. Она с любопытством смотрела на производимое ею впечатление.
…Между тем мой отчим уехал на фронт, получив командование бронепоездом в Карпатах, моя мать собиралась переезжать в Петроград, а меня и девочек Пушкиных готовили к поступлению в институт. Мне очень жаль было уезжать из Царского, казалось, что с этим отъездом кончается моё детство. Фактически оно кончилось уже давно, но мне казалось, что я могу ещё быть как все дети – играть, ни о чём не помнить.
«…ТАКИЕ УЖАСНЫЕ ВЕЩИ»
1917 г. Время от Рождества до февраля прошло очень быстро и тревожно. Моя мать не каждый раз бывала у меня на приёме, приносила мало сладостей, говоря, что трудно достать, да и другие девочки передавали, что масло стоит рубль – фунт и не всегда бывает. Меня это мало огорчало, но то, что в институте (в Екатерининском институте благородных девиц. – Прим. ред.) стали хуже кормить, было уже серьёзнее.
…Последний февральский приём происходил внизу в приёмной около квартиры начальницы. Дня за два перед этим нас перевели в классы и дортуары, выходившие окнами в сад. На Фонтанке стреляли, и много стекол было разбито. Уроки почти прекратились – учителя не умели добираться до института, и мы в праздности и тревоге сидели взаперти, кидались с расспросами к каждому вновь появлявшемуся лицу и ждали, ждали, вздрагивая от каждого выстрела.
…Мы узнали, что царя больше нет, а на приёме Лили издали сделала мне знак, приложив руку к виску, желая показать этим, что Николай II застрелился. 2 марта нас распустили.
Когда обсуждались списки для подачи голосов в Учредительное собрание, мой отец еще был в Петербурге. Он говорил: «Нечего мне здесь делать, соберу семью и «махиндрапис». Он так и поступил. Мы уехали раньше него, и с тех пор я не видела своего отца.
…Во время Октябрьского переворота … я несколько раз напрасно пешком добиралась по боковым улицам, только для того, чтобы встретить несколько испуганных девочек, приносивших панические слухи с других концов города. Бегство Керенского, казавшегося до тех пор театральным героем, принимавшего розы и поклонение, вызвало взрыв негодования среди обожавших его девчонок. Он перестал быть идолом, а взамен ему некого было поставить. Не этого же плешивого, страшного Ленина, говорившего такие ужасные вещи.
«Я УШЛА, НЕ ВЗГЛЯНУВ НА СВОЮ ЖЕРТВУ»
1918 г. …Я решила поступать на вечерние курсы Института живого слова. …В институте был кружок поэтов, в который я немедленно вступила, руководимый Гумилёвым. Он назывался «Лаборэмус». …В кружке происходили вечера «коллективного творчества», на которых все упражнялись в преодолении всевозможных тем, подборе рифм и развитии вкуса. Всё это было очень мило, но сепаратные занятия с Н. Гумилёвым, бывшим моим троюродным братом, нравились мне гораздо больше, особенно потому, что они происходили чаще всего в его квартире африканского охотника, фантазёра и библиографа.
Он жил один в нескольких комнатах, из которых только одна имела жилой вид. Всюду царил страшный беспорядок, кухня была полна грязной посудой, к нему только один раз в неделю приходила старуха убирать. Не переставая разговаривать и хвататься за книги, чтобы прочесть ту или иную выдержку, мы жарили в печке баранину и пекли яблоки. Потом с большим удовольствием это глотали. Гумилёв имел большое влияние на моё творчество, он смеялся над моими робкими стихами и хвалил как раз те, которые я никому не смела показывать. Он говорил, что поэзия требует жертв, что поэтом может называться только тот, кто воплощает в жизнь свои мечты.
…Они с А.Ф. терпеть не могли друг друга, и когда встречались у нас, говорили колкости. …В конце сентября А.Ф. сделал мне предложение. … Мы венчались в Смольном соборе 29 мая (ст[арого] ст[иля]) 1921 г. Дня через три, когда окончился ремонт у А.Ф., я переехала к нему. В первый вечер он заявил мне, что явится ко мне как «грозный муж». И действительно, явился. Я плакала от разочарования и отвращения и с ужасом думала: неужели то же самое происходит между всеми людьми. Я чувствовала себя такой одинокой в моей маленькой комнатке – А.Ф. благоразумно удалился. …Пару дней я слегка занималась хозяйством, потом весьма холодно навестила знакомого грека – художника, урода и отвратительного существа, и отдалась ему «для сравнения». Результат был тот же. Я ушла, не попрощавшись и не взглянув на свою жертву…
1924 г. …Осенью я поступила в производственную киномастерскую под странным названием: «ФЭКС», что сначала означало – «Фабрика эксцентрического актёра». Руководители её были очень молоды, одному было 20 лет, другому 22 (основатели – Григорий Козинцев и Леонид Трауберг. – Прим. ред.)
…Я стала 6 раз в неделю ходить на Гагаринскую, проводила там с 7-и до 11-и вечера, занимаясь следующими предметами: акробатика (ежедневно), бокс или jui-jitsu, лазание по крышам, американские танцы, иногда верховая езда, киножест и два теоретических предмета – история кино и политграмота.
«Я ОЧЕНЬ УВАЖАЛА ЕГО КАК ПОЭТА»
…Около этого времени я снова встретилась с одним поэтом и переводчиком (речь идёт об Осипе Мандельштаме. – Прим. ред.), жившим в доме Макса Волошина в те два лета, когда я там была. Современник Ахматовой и Блока из группы «акмеистов», женившись на прозаической художнице, он почти перестал писать стихи. Он повёл меня к своей жене (они жили на Морской), она мне понравилась, и с ними я проводила свои досуги.
Она была очень некрасива, туберкулёзного вида, с жёлтыми прямыми волосами и ногами как у таксы. Но она была так умна, так жизнерадостна, у неё было столько вкуса, она так хорошо помогала своему мужу, делая всю черновую работу его переводов. Мы с ней настолько подружились – я доверчиво и откровенно, она – как старшая, покровительственно и нежно. Иногда я оставалась у них ночевать, причём Осипа отправляли спать в гостиную, а я укладывалась спать с Надюшей в одной постели под пёстрым гарусным одеялом. Она оказалась немножко лесбиянкой и пыталась меня совратить на этот путь. Но я ещё была одинаково холодна как к мужским, так и к женским ласкам.
Всё было бы очень мило, если бы между супругами не появилось тени. Он еще больше, чем она, начал увлекаться мною. Она ревновала попеременно, то меня к нему, то его ко мне. Я, конечно, была всецело на её стороне, муж её мне не был нужен ни в какой степени. Я очень уважала его как поэта, но как человек он был довольно слаб и лжив. Вернее, он был поэтом в жизни, но большим неудачником.
Мне очень жаль было портить отношения с Надюшей, в это время у меня не было ни одной приятельницы… я так пригрелась около этой умной и сердечной женщины, но всё же Осипу удалось кое в чем её опередить: он снова начал писать стихи, тайно, потому что они были посвящены мне.
…Для того чтобы иногда видаться со мной, Осип снял комнату в «Англетере», но ему не пришлось часто меня там видеть. Вся эта комедия начала мне сильно надоедать. Для того чтобы выслушивать его стихи и признания, достаточно было и проводов на извозчике с Морской на Таврическую. Я чувствовала себя в дурацком положении, когда он брал с меня клятву ни о чём не говорить Надюше, но я оставила себе возможность говорить о нем с ней в его присутствии. Она его называла мормоном и очень одобрительно относилась к его фантастическим планам поездки втроем в Париж.
…Я сказала о своём намерении больше у них не бывать, он пришёл в такой ужас, плакал, становился на колени, уговаривал меня пожалеть его, в сотый раз уверяя, что он не может без меня жить и т. д. Скоро я ушла и больше у них не бывала. Но через пару дней Осип примчался к нам и повторил всё это в моей комнате к возмущению моей мамаши, знавшей и Надюшу, которую он приводил к маме с визитом. Мне еле удалось уговорить его уйти и успокоиться.
Как они с Надюшей разобрались во всём этом, я не знаю, но после нескольких телефонных звонков с приглашением с её стороны я ничего о ней не слыхала в течение 3-х лет, когда, набравшись храбрости, зашла к ней в Детском Селе, куда они переехали и где я была на съёмке.
«ТИПАЖ – СВЕТСКАЯ КРАСАВИЦА»
…Наши молодые режиссёры были очень смелы и убеждены в своих начинаниях, были очень требовательны к ученикам и имели много врагов среди кинематографистов. Действительно, они вели себя довольно вызывающе. Посетители наших вечеринок могли читать такие лозунги: «Спасение искусства – в штанах эксцентрика». Потом слова гимна «ФЭКС» звучали так: «Мы всё искусство кроем матом. Мы всем экранам шлём ультиматум». В уборной «ФЭКС» висел портрет Веры Холодной.
…Всё это нравилось мне, было для меня ново, но мои режиссёры не хотели со мной заниматься, отсылая меня к старикам Ивановскому и Весковскому, говоря, что я слишком для них красива и слишком женственна, чтобы сниматься в комедиях. Это меня огорчало, но, увидев себя на экране, в комедии «Мишки против Юденича» (фильм Козинцева, в котором Ольга Ваксель снималась вместе Сергеем Герасимовым и Яниной Жеймо. – Прим. ред.), пришла к убеждению, что это действительно так.
В конце 1925 г. я оставила «ФЭКС» и перешла сниматься на фабрику «Совкино». Здесь я бывала занята преимущественно в исторических картинах и была вполне на своем месте. Мне очень шли стильные прически, я прекрасно двигалась в этих платьях с кринолинами, отлично ездила верхом в амазонках, спускавшихся до земли, но ни разу мне не пришлось сниматься в платочке и босой. Так и значилось в картотеке под моими фотографиями: «типаж – светская красавица». Так и не пришлось мне никогда сниматься в комедиях, о чем я страстно мечтала».
Последнее стихотворение Ольги Ваксель:
Я расплатилась щедро, до конца
За радость наших встреч, за нежность ваших взоров,
За прелесть ваших уст и за проклятый город,
За розы постаревшего лица.
Теперь вы выпьете всю горечь слёз моих,
В ночах бессонных медленно пролитых…
Вы прочитаете мой длинный-длинный свиток
Вы передумаете каждый, каждый стих.
Но слишком тесен рай, в котором я живу,
Но слишком сладок яд, которым я питаюсь.
Так, с каждым днём себя перерастаю.
Я вижу чудеса во сне и наяву,
Но недоступно то, что я люблю, сейчас,
И лишь одно соблазн: уснуть и не проснуться,
Всё ясно и легко – сужу, не горячась,
Все ясно и легко: уйти, чтоб не вернуться…
(Октябрь 1932 г.)
Милая, с капризным лицом, девушка Ольга, которую нежно называли Лютиком, однажды покорила сердце одного из русских поэтов - Осипа Мандельштама. И он посвятил ей несколько своих произведений… Ольга Ваксель действительно была по-особенному магически привлекательна, да еще и умна. Анна Ахматова говорила о ней, что такие красавицы появляются раз в сотни лет. А ее соперница Надежда Мандельштам охарактеризовала Ваксель как «беззащитную принцессу из волшебной сказки»… Вот только сама красавица решила «уйти, чтоб не вернуться...» и в 29 лет покончила жизнь самоубийством.
Детство Лютика
Предки Ольги Ваксель были не простыми людьми. Каждый из них внес свою лепту в историю России. Тот же знаменитый мореплаватель Свен Ваксель, участвовавший в открытии Командорских островов. Также в семейном древе девочки были скрипачи (Алексей Федорович Львов), путешественники (Александр Ротчев) и поэт-композитор (Федор Львов), тот самый, что написал гимн «Боже, царя храни...» .
Когда Ольге исполнилось три года родители расстались. Мать вышла замуж за троюродного дядьку Ольги - Алексея Федоровича Львова. Отчим на то время занимал пост начальника личного вокзала для императорской четы, и семья жила вместе с ним в Царском Селе, где маленькая Оленька провела свои детские годы.
Лютик - как нежно называли родные маленькую Ваксель - всегда отправлялась на прогулки под присмотром гувернантки. Ольга росла старательной девочкой, с удовольствием училась музыке и даже сочиняла стихи. Ее любимыми игрушками были плюшевые медведи. А вот к куклам Оленька была совершенно равнодушна.
Что касается характера Ольги, то тут, как говорят в народе - «разгулялись бесы» - неуправляемая, капризная, сама себе на уме. С ней сложно было справиться домашним.
Знакомство с императором, первая любовь
Ольга с юных лет слыла влюбчивой натурой. Уже с 7-ми летнего возраста она влюблялась в своих одноклассников. Однажды ей даже удалось познакомиться с самим императором Николаем II. Это была случайная встреча. Оля, в компании соседской детворы и в сопровождении денщика отчима, шла из школы по территории Царского Села. Навстречу им направлялся сам император в компании княжны Ольги и Татьяны. Он поинтересовался у денщика о детях, чьи они, на что тот ответил, - «Штабс-капитана Королькова, Ваше Императорское Величество!». Но Ольга почему-то подчеркнула, что она дочка капитана Львова.
С тех пор, когда бы не повстречал Николай II маленькую Ваксель, он всегда называл ее девочкой капитана Львова и интересовался о ее делах и здоровье родных.
Когда началась Первая мировая война, Юлия Федоровна отправилась работать в военный лазарет, а Ольга прибегала к ней после уроков и помогала как могла - читала вслух раненым и играла с ними в шашки . На тот момент Ольга Ваксель уже исполнилось 11 лет. Именно в один из таких дней Ольга познакомилась с раненым офицером. Мужчина не отличался красотой и привлекательностью, был женат, но почему-то не просто приглянулся Ваксель, а буквально занял все ее детские мысли.
Оля влюбилась в мужчину, который был старше ее больше чем на 20 лет. Она даже перестала посещать гимназию. Сам же раненый офицер вскоре выписался и приходил в госпиталь только на перевязки, а сам жил неподалеку на съемной квартире. А что же Ваксель? Она не находила себе места… Ольга решилась пойти к нему на квартиру и призналась в любви. Больше в своей жизни она никогда не видела этого человека. Известно, что через две недели офицера убили на фронте.
Разочарование в «кумире» детства, разбитые надежды
Получив образование в Екатерининском институте благородных девиц в 1916 году, Ольга через 5 лет вышла замуж за своего соседа по Царскому Селу - Арсения Федоровича Смольевского. В детские годы она даже была влюблена в него - красавца и спортсмена. Вот только замужество стало для неё разочарованием. И если бы не рождение сына, то, как она писала в своем дневнике, - умерла от тоски.
Вскоре у неё появилось развлечение - живший неподалёку художник-грек. Но и он быстро надоел Ваксель, и она решила уехать в деревню.
И только сын был её утешением. После родов Ольга перенесла менингит. Болезнь протекала тяжело и дала осложнение - моодую женщину время от времени накрывали депрессии. В попытках что-то изменить в своей жизни, она подает на развод со Смольевским, но он отказывался давать согласие. Супруг Ольги написал письмо на 20 страницах её матери, он умолял, чтобы теща уговорила свою дочь одуматься и угрожал, что заберёт у неё ребёнка. Но Лютик отстояла свои права и сделала, что хотела.
Лютик в окружении влюбленных
С Осипом Мандельштамом Ольга Ваксель познакомилась еще во время своего пребывания в Коктебеле (1916-1917). Она тогда жила с мамой в доме друга семьи - Максимилиана Волошина. Ольга в подростковом возрасте была не менее привлекательна, поэтому многим приглянулась, в том числе и поэту. По приезду в Петербург Осип Эмильевич часто приходил в гости к юной Ваксель.
Прошло немало времени с тех уютных вечеров Лютика и Мандельштама. Но они вновь встретились в 1924 году, случайно, на улице. Так Ольга оказалась в доме поэта. Между ней и супругами Мандельштам завязалась слишком тесная дружба. Как после писала в своих воспоминаниях сама Надежда Мандельштам - «по моей вине и дикой распущенности того времени».
А что же Ольга? Девушка боготворила Мандельштама как поэта, но вот что касается человеческих качеств, отзывалась о нем как о неудачнике, описывала его как слабого и лживого человека. К супруге Надежде Лютик относилась с большим уважением. А сам Осип Мандельштам настолько влюбился в Ольгу, что изливал свои чувства в стихах. По одной из версий этот любовный треугольник разорвала сама Ваксель: она не захотела «брать чужое». Хотя поэт стоял перед ней на коленях и просит не оставлять его.
Позже Ольге Ваксель посчастливилось выйти замуж за прекрасного молодого мужчину, норвежского дипломата Христиана Иргенс-Вистендаля. Он любил ей безумно! В 1932 году супружеская чета отправилась в Осло, а сын Ольги Александровны остался с бабушкой.
Спустя месяц та, которую Надежда Мандельштам называла «беззащитной принцессой, заблудившейся в жизни», приставила к своему виску пистолет чтобы «уйти и больше не вернуться». На тот момент Ольге Ваксель было всего лишь 29 лет... Мир узнал о Лютике, благодаря сыну Ольги Александровны, который получил в наследство от отца и тети дневники мамы.