Вечернее солнце лениво ползло по стене трехкомнатной квартиры, цепляясь за корешки старых книг и пыльные рамки фотографий. В этой квартире давно не слышали детского смеха, хотя когда-то здесь кипела жизнь. Валентина сидела на кухне и смотрела, как Аркадий медленно размешивает сахар в чае. Десять лет назад этот жест казался ей воплощением спокойствия и мужественности.
Их встреча была осознанным решением двух взрослых людей, уставших от одиночества. Аркадий, высокий подтянутый полковник с благородной сединой, овдовел за три года до этого. На его руках осталась десятилетняя Анечка — тихий ребенок с огромными глазами. Валентина же пришла в этот союз, имея за плечами тяжелый развод и пятнадцатилетнего сына Юрия, который в ту пору был ершист и вечно недоволен миром.
Аркадий верил, что Валентина принесет в дом женское тепло, в котором так нуждалась Аня. Но Валентина понимала семейную жизнь иначе. Для нее порядок был синонимом любви, а дисциплина — лучшим воспитанием.
— Аня, почему посуду не вытерла полотенцем, перед тем как в сушилку поставить? Лужа натекла, — раздавался ее сухой, надтреснутый голос. — Юрий, ты опять бросил куртку на стуле? В этом доме есть правила.
Она никогда не повышала голос, но её холодное равнодушие жалило больнее крика. Когда маленькая Аня подходила к ней с разбитой коленкой или школьной обидой, Валентина едва смотрела на девочку.
— Иди промой хлоргексидином. Нечего нюни распускать, жизнь — штука суровая, — чеканила она, не отрываясь от глажки рубашек Аркадия.
Юрию везло не больше. Сын пытался делиться с матерью успехами в секции самбо, но в ответ слышал лишь: «Сдал нормативы — молодец, это твоя обязанность. Лучше математику подтяни».
Аркадий, привыкший к армейскому уставу, поначалу видел в строгости жены благо. Ему казалось, что так дети вырастут приспособленными к жизни. Он не замечал, как гаснут глаза дочери, когда та пыталась прижаться к мачехе, а наталкивалась на каменное выражение лица. Валентина была безупречной хозяйкой: обед из трех блюд, наглаженное постельное белье, ни пылинки в углах. Но в этом идеальном порядке не было места любви и нежности.
Прошли годы. Юрий, едва закончив институт, поспешил жениться и съехать в тесную каморку на окраине, лишь бы подальше от материнских «инструкций по эксплуатации жизни». Аня выскочила замуж в девятнадцать, выбрав человека мягкого и покладистого, полную противоположность атмосфере их дома.
Когда у детей появились свои дети, Валентина не изменилась.
— Не таскай мне их каждые выходные, — говорила она Ане по телефону. — У меня давление, и вообще, дети — это шум и хаос. Я свой долг выполнила, двоих вырастила. Теперь хочу тишины.
Внуки боялись «сухую бабушку Валю». Она не пекла пирожков, не знала сказок, а при встрече лишь проверяла, чистые ли у них ногти, хорошо ли они причесаны и аккуратно ли они сложили вещи в прихожей. Аркадий к тому времени уже вышел в отставку. Статность сменилась тяжелой походкой, а военная выправка — одышкой.
Беда пришла внезапно, хотя врачи предупреждали. Сахарный диабет Аркадия, на который он долго закрывал глаза, дал страшные осложнения. Гангрена развивалась стремительно. Сначала одна ампутация, через полгода — вторая. Высокий, некогда могучий полковник превратился в беспомощный обрубок человека без ног, запертый в четырех стенах своей трешки.
Валентина ухаживала за ним так же, как и жила: исправно, четко, но без капли сострадания. Она меняла повязки с таким лицом, будто выполняла неприятную инвентаризацию на складе.
— Ешь, Аркадий, — сухо бросала она, пододвигая тарелку с кашей. — Мне еще полы мыть.
Аня приходила почти каждый день. Она закупала продукты, готовила домашнюю еду, которую отец любил, и часами сидела у его кровати, читая газеты или просто держа его за руку. Валентина в это время демонстративно уходила в другую комнату или гремела посудой на кухне, показывая всем видом, что гости ей в тягость.
А потом судьба нанесла второй удар. Ранним утром Валентину нашли на полу в коридоре. Инсульт. Левая сторона тела отказала, речь превратилась в невнятное мычание. В квартире воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием двух лежачих больных.
Юрий и Аня столкнулись в прихожей. Ситуация казалась патовой.
— Нужно нанимать сиделку, — предложил Юрий, вытирая пот со лба. — Мы не разорвемся.
Но стоило Валентине услышать о чужом человеке в доме, она начинала исступленно мычать и пытаться сбросить стакан с тумбочки. Аркадий тоже был против: «Не хочу, чтобы меня, офицера, обмывали чужие руки».
Дети сдались. Начался изнурительный марафон. Утром забегал Юрий перед работой, вечером — Аня. Они меняли памперсы, кормили с ложечки тех, кто когда-то был их опорой и их «холодным душем». Аня проявляла удивительное терпение. Она мыла мачеху, которая никогда не обняла её в детстве, расчесывала её седые волосы, выслушивала невнятные жалобы.
Аркадию становилось всё хуже. Сердце не выдерживало нагрузки. В ноябре, когда за окном кружила первая колючая изморозь, его не стало. Он ушел тихо, во сне.
Похороны были скромными. Валентину привезли в инвалидной коляске. Она сидела, глядя в одну точку, и на её лице не дрогнул ни один мускул. Ни слезинки, ни вздоха. Лишь та же привычная сухость, ставшая теперь её маской.
После поминок, когда в квартире остались только дети, Аня подошла к окну. Она долго смотрела на пустой двор, а потом повернулась к сводному брату. В её руках была связка ключей.
— Знаешь, Юра, — тихо, но твердо начала она. — Отец ушел. Эта квартира всегда была его гордостью, но теперь здесь пахнет только лекарствами и бедой.
Юрий поднял на неё усталые глаза.
— О чем ты, Ань?
— О том, что пора расставлять точки. Валентина Сергеевна... она твоя мать. И только твоя.
Аня подошла к брату ближе.
— Все эти годы я старалась быть хорошей дочерью. Я любила отца, и ради него терпела её холод. Она шпыняла меня всё мое детство. Помнишь, как она выбросила моего любимого плюшевого мишку, подаренного мамой, потому что тот «занимал место и собирал пыль»? Или как она запретила мне приглашать подруг на день рождения, потому что «от них много грязи»? Она так и не стала мне матерью. Ни на грамм.
Юрий попытался что-то возразить, но Аня перебила его:
— Я свой дочерний долг выполнила до конца. Я досмотрела отца, я мыла её, когда тебе было некогда, я приносила сюда лучшие продукты. Но больше я не могу и не хочу. Забирай мать к себе, Юрий. Или нанимай ей кого угодно. Я выставляю эту квартиру на продажу. По завещанию отца она принадлежит мне в большей части, ты знаешь.
Валентина, сидевшая в соседней комнате в кресле, всё слышала. Она попыталась что-то крикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий хрип.
— Ты не можешь ее просто выставить, — глухо сказал Юрий.
— Я не выставляю. Я отдаю её тебе. Она твоя кровь. А мне в этом доме больше нечем дышать. Здесь никогда не было любви, Юра. Только «порядок». Вот и давай теперь наведем настоящий порядок — каждый будет заботиться о своих близких.
Аня положила ключи на стол.
— Завтра я приду помочь собрать её вещи. И на этом всё. Моя совесть чиста.
Она вышла, не оборачиваясь. Юрий остался стоять посреди пустой гостиной. Из спальни донеслось прерывистое всхлипывание — впервые в жизни Валентина Сергеевна плакала. То ли от жалкости своего положения, то ли от того, что дисциплина и строгость в итоге обернулись против неё ледяным одиночеством. Но утешить её было некому — сын стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь, и в его глазах была лишь бесконечная, выжигающая душу усталость.
