Пожал руку крепко, смотрел прямо в глаза, и во взгляде его читалось что-то, что заставило Киселёва насторожиться. Не враждебность, нет, скорее оценка. Словно Хендерсон прикидывал, насколько опасен или полезен этот встречный.
Хендерсон пригласил на чай. Отказаться было бы невежливо и подозрительно. Внутри палатки пахло табаком и кофе, на складном столе лежали карты, блокноты, какие-то приборы. Но Рыбаков, которого Киселёв взял с собой под предлогом показать фотографии местности, краем глаза заметил то, что не вписывалось в образ энтомолога. В углу палатки стояли альпинистские кошки, ледорубы, моток верёвки — снаряжение для восхождения, а не для ловли бабочек. На столе среди карт мелькнула геодезическая съёмка района Белухи с пометками карандашом, которые Хендерсон поспешил прикрыть блокнотом, едва заметив взгляд Рыбакова.
Разговор шёл вяло, с паузами. Хендерсон расспрашивал о маршруте, о целях экспедиции. Киселёв отвечал обтекаемо — геологическая разведка, поиск месторождений редкоземельных металлов. Хендерсон кивал, улыбался, но глаза его оставались холодными. За ужином, когда к столу присоединились ещё трое американцев — молчаливые, жилистые мужчины, больше похожие на военных, чем на учёных, — разговор перешёл на общие темы: погода, трудности пути, красота гор. Но потом Хендерсон небрежно, словно между делом, обронил фразу:
— Вы, случайно, не слышали о старых буддийских реликвиях в этих местах? Говорят, монахи прятали что-то ценное во время Гражданской войны.
Киселёв сделал вид, что задумался, потом покачал головой:
— Слухов много, но проверять их — дело неблагодарное. Горы большие, а людей мало.
Хендерсон улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз.
— Конечно, конечно. Просто любопытство учёного.
Он налил ещё чаю, предложил сигареты, и разговор перешёл на другое. Но Киселёв чувствовал: американец знает больше, чем говорит. И вопрос о реликвиях не был праздным любопытством.
Когда они вышли из палатки, уже темнело. Рыбаков шёл молча, пока не отошли на безопасное расстояние, потом прошептал:
— Там, на столе, я видел карту. Точно такую же, как у Бориса. Те же отметки, тот же район. Они знают о пещере.
Ночью Киселёв не мог уснуть. Лежал в палатке, слушая, как за стенкой сопит Малышев, а снаружи перешёптываются Чулпон и Эркимен, стоящие на дежурстве. Думал о том, откуда у американцев информация. Карта Кравцова была единственной. Профессор сжёг все свои записи, оставил только её, вшитую в Евангелие. Но если существовала копия, значит, кто-то ещё знал о пещере. Может, кто-то из тех, кто входил в «Восточный круг»? Может, кто-то, кто выжил после репрессий и успел передать сведения на Запад? Вопросов было больше, чем ответов, и каждый вопрос порождал новую тревогу.
Около полуночи Чулпон разбудил Киселёва, тряхнув за плечо. Шептал быстро, нервно:
— Кто-то крался возле наших палаток. Я видел тень, слышал шаги, попытался окликнуть — исчез.
Киселёв выбрался из спального мешка, накинул куртку, вышел наружу. Лагерь был тихим, костёр догорал, лошади дремали на привязи. Эркимен стоял с винтовкой наготове, всматриваясь в темноту. Следов не нашли — земля была каменистой, а лунный свет слишком слабым. Но Чулпон не был человеком, склонным к фантазиям. Если он говорит, что видел кого-то, значит, кто-то действительно был.
Утром, когда начали собирать лагерь, Борис Кравцов побледнел, роясь в своём рюкзаке.
— Карты нет, — сказал он тихо. — Я оставил её в боковом кармане, завёрнутой в промасленную ткань. Проверял вчера вечером. Была на месте. Сейчас — нет.
Киселёв почувствовал, как холодеет спина. Карта исчезла. Либо кто-то из своих взял — но зачем? — либо американцы действуют быстрее и наглее, чем можно было предположить. Он оглянулся в сторону их лагеря: палатки стояли на месте, дым поднимался из костра, всё выглядело мирно и буднично. Но интуиция подсказывала: это начало игры, правила которой никто вслух не озвучил.
Малышев предложил пойти к американцам и потребовать объяснений. Киселёв остановил его:
— Нет доказательств. Обвинять — значит показать, что карта для нас важна, а это последнее, что нам нужно.
Он собрал всех, коротко объяснил ситуацию. Решили действовать так: сворачиваться немедленно, менять маршрут, уходить до того, как американцы проснутся. Если они знают о пещере, то будут двигаться по карте, а Самсонов знает дорогу по памяти — пусть и приблизительно, но этого может хватить, чтобы прийти первыми.
Караван тронулся в путь затемно, ещё до рассвета. Лошади шли осторожно, спотыкаясь на камнях, люди молчали, прислушиваясь к каждому звуку. Когда первые лучи солнца коснулись вершин, они уже были в трёх верстах от американского лагеря, двигаясь не вдоль реки, как планировали, а через перевал — путь более опасный, но скрытый от глаз. Эркимен вёл караван, выбирая тропу с уверенностью человека, который знает эти горы как собственный дом. Киселёв ехал последним, оглядываясь назад. И один раз ему показалось, совсем на мгновение, что вдалеке, на гребне холма, мелькнула фигура всадника. Но когда он поднял бинокль, там никого не было. Только камни, небо и ветер, гнавший по склонам облака пыли.
Подъём к леднику Минсу занял трое суток. Три дня, в течение которых воздух становился всё разреженнее, дыхание труднее, а пейзаж вокруг превращался в безжизненную каменную пустыню, где даже мох не решался расти. Самсонов вёл караван по памяти, останавливаясь у каждого крупного камня, всматриваясь в очертания гор, пытаясь совместить то, что видит сейчас, с тем, что помнил три года назад. Дважды приходилось возвращаться: тропа упиралась в обрыв или оползень перекрывал проход. Малышев ворчал, что так можно блуждать до зимы, но Киселёв молчал, понимая: в горах нет надёжных карт, есть только память людей и приметы, которые природа стирает с каждым годом.
На исходе третьего дня Самсонов вдруг остановился, слез с лошади и подошёл к вертикальному останцу — высокому камню, стоявшему в стороне от основного массива, словно его поставил сюда великан в качестве дорожного знака. Старик провёл рукой по поверхности, смахнул наледь и мох, и под ними проступила выбитая тамга — родовой знак алтайцев: две пересекающиеся линии с завитками на концах.
Эркимен подошёл ближе, всмотрелся, кивнул.
— Знак рода телесов. Древний род. Их уже нет в этих местах. Ушли на юг, в Монголию, ещё до революции. Но знаки остались.
Самсонов перекрестился, пробормотал что-то под нос, потом повернулся к Киселёву:
— Отсюда полчаса до расщелины, если ничего не изменилось.
Но изменилось. Когда через полчаса вышли на плато, откуда должен был открываться вид на вход в расщелину, на месте знакомого склона обнаружили свежий обвал — тонны льда и камня, обрушившиеся вниз, перекрывшие путь сплошной стеной. Самсонов стоял, глядя на это месиво из глыб и снега, и лицо его осунулось, словно он постарел на десять лет за одно мгновение.
— Это случилось недавно, — сказал он тихо. — Может, весной, когда таял снег. Значит, той расщелины больше нет.
Малышев достал блокнот, начал набрасывать схему, прикидывая, можно ли обойти обвал. Чулпон оглядел завалы, покачал головой:
— Обойти можно, но это дня три работы. И опасно. Лёд нестабильный. Может пойти новый обвал.
Киселёв молчал, разглядывая завал в бинокль, пытаясь найти хоть какой-то проход. И вдруг заметил: справа, метрах в пятидесяти от основного обвала, виднелась узкая расщелина между двумя ледяными глыбами. Не та, что описывал Самсонов, но достаточно широкая, чтобы протиснулся человек. Он показал Малышеву. Тот прищурился, покачал головой:
— Это не вход. Это щель между обломками. Может вести в никуда, а может схлопнуться в любой момент. Идти туда — самоубийство.
Но Киселёв уже принял решение.
— Пойдём втроём. Я, Борис и Чулпон. Остальные остаются здесь. Если через шесть часов не вернёмся, уходите обратно.
Спуск начали в полдень, когда солнце стояло в зените и хотя бы часть расщелины освещалась. Привязались верёвкой: Чулпон впереди, Киселёв в середине, Борис замыкал. Стены были покрыты наледью, гладкой и скользкой. Приходилось цепляться ледорубом за каждый выступ, проверяя, выдержит ли. Холод забирался под одежду. Дыхание вырывалось клубами пара. Сердце билось так, что казалось, готово выпрыгнуть из груди. Чулпон двигался уверенно, но медленно, сантиметр за сантиметром. И Киселёв видел, как напряжены его плечи, как пальцы вцепились в верёвку до белизны костяшек.
Через час достигли дна расщелины — узкого прохода едва по плечи, где приходилось протискиваться боком, втягивая живот и молясь, чтобы стены не сдвинулись. Чулпон остановился, прислушался. Потом махнул рукой вперёд:
— Здесь воздух движется. Значит, где-то есть выход. Или вход.
Они продолжили, и вдруг проход расширился, стены отступили, и они оказались в пещере. Большой, метров десять в глубину, с потолком, покрытым сосульками, которые свисали, как зубы древнего зверя. Свет сюда почти не проникал. Чулпон достал фонарь, зажёг, луч выхватил из темноты дальнюю стену, и у этой стены стояли три деревянных короба, обтянутых кожей, потемневшие от времени и влаги.
Киселёв подошёл ближе. Руки дрожали — от холода или от волнения, он сам не понимал. Один из коробов был раскрыт, крышка лежала рядом. Внутри — связки прямоугольных листов, прошитых нитью и исписанных символами, которые даже в тусклом свете фонаря сверкали золотом и киноварью.
Борис опустился на колени, протянул руку, осторожно, будто боялся, что листы рассыплются от прикосновения. Развернул один. Бумага была плотной, не похожей на обычную, скорее на ткань. Тибетское письмо. Ровные столбцы, заголовки красной краской. Он поднёс лист ближе к свету. Губы его шевелились, читая про себя. Потом выдохнул, и голос прозвучал хрипло, срывающимся шёпотом:
— Ганжур. Том сорок седьмой. Раздел о Праджня-парамите. Это действительно он.
Киселёв опустился рядом, взял в руки другой лист — холодный, тяжёлый, пахнущий чем-то древним, затхлым и одновременно священным. Он не знал тибетского так хорошо, как Борис, но некоторые символы узнавал. Это были не просто рукописи — это была часть канона, который считался утерянным, уничтоженным в погромах и пожарах. И вот он лежит здесь, в пещере на высоте трёх тысяч метров, охраняемый только холодом и забвением.
Чулпон стоял у входа, не приближаясь, и на лице его было выражение, которое трудно было определить — не страх, но что-то близкое к благоговению.
— Мы не должны были сюда приходить, — сказал он тихо. — Это место святое. Здесь лежит то, что люди прятали от смерти, и мы нарушили покой.
Киселёв не ответил. Он осматривал остальные короба. Второй был закрыт, но не заперт. Крышка поддалась легко, с тихим скрипом. Внутри — не только рукописи, но и ритуальные предметы: бронзовые ваджры, серебряные чаши, потемневшие от времени, шёлковые танки, свёрнутые в трубки, изъеденные молью по краям. Борис разворачивал одну из танк, и в свете фонаря проступало изображение Будды, окружённого пламенем и облаками. Краски выцвели, но рисунок сохранился. Каждая линия была чёткой, выверенной, словно художник знал, что эта работа переживёт века.
Третий короб застрял. Распухшая кожа зацепилась за выступ камня, и как они ни тянули, не поддавалась. Чулпон достал нож, осторожно разрезал кожу — она рвалась с трудом, волокнами. Когда наконец открыли крышку, внутри оказалось не то, чего ожидали. Никаких сутр, никаких ритуальных предметов. Только связка писем, перевязанных бечёвкой, пожелтевших, с выцветшими чернилами.
Борис взял одно, развернул, поднёс к свету. Дата — 1919 год. Адресат — брату Сергию. Подпись — настоятель Иван. Текст был на русском, почерк старомодный, с завитками. Киселёв читал через плечо Бориса. Речь шла о сокровищах, вывезенных из Александро-Невской лавры перед её закрытием, о восточной миссии, которая должна была переправить их дальше, в Тибет. План провалился. Большевики перехватили часть груза. Остальное спрятали здесь, на Алтае, в надежде вернуться позже. Но вернуться не удалось.
Борис побледнел, читая. Руки его дрожали, когда он разворачивал следующее письмо.
— «Восточный круг», — прошептал он. — Отец упоминал его. Это было тайное общество, масонское ложе, действовавшее между Петербургом и Лхасой. Они считали, что русская духовность и тибетский буддизм — две ветви одного древа, пытались создать мост. Но после 1917 года их всех уничтожили.
Он посмотрел на Киселёва, и в глазах его был ужас.
— Если эти письма попадут в руки чекистов, пострадают живые люди. В письмах упомянуты имена, адреса, связи. Кто-то из них может быть ещё жив. Их расстреляют.
Киселёв понимал: в пещере лежит не просто библиотека, не просто артефакты. Здесь лежит след заговора, о котором не должны узнать власти. И выбор, который предстояло сделать, был ненаучным. Он был смертельно опасным.
Инвентаризацию на месте провести было невозможно. В пещере было слишком холодно, пальцы коченели даже в перчатках, дыхание превращалось в иней на губах. А свет фонаря выхватывал из темноты только фрагменты, не давая увидеть полную картину. Киселёв принял решение поднимать короба наверх, к остальным, где можно будет развести костёр, согреться и спокойно разобраться с содержимым.
Первый короб оказался самым лёгким. Внутри только рукописи, связки листов, аккуратно уложенные слоями. Чулпон отвязал его верёвкой, и они начали подъём, передавая короб по цепочке, сантиметр за сантиметром, стараясь не ударить о стены расщелины. Подъём занял два часа. Руки горели от напряжения, спины ныли, но когда наконец вытащили короб на поверхность, Малышев встретил их с выражением облегчения на лице.
— Уже думал, что придётся спускаться за вами.
Второй короб был тяжелее. Бронзовые ваджры и серебряные чаши добавляли вес, и верёвка натягивалась так, что, казалось, вот-вот лопнет. Рыбаков и Самсонов помогали наверху, подтягивая, а Киселёв с Борисом внизу страховали, следя, чтобы короб не зацепился за выступы. Один раз едва не сорвался: верёвка скользнула по обледенелому камню, и короб качнулся, ударившись о стену. Внутри что-то звякнуло, и Киселёв замер, боясь, что ритуальные предметы разбились. Но когда подняли наверх и осторожно открыли, всё оказалось целым. Чаши помялись, но не треснули. Ваджры лежали на месте, завёрнутые в истлевшую ткань.
Третий короб с письмами поднимали последним. И именно с ним возникли проблемы. Распухшая кожа, которую пришлось резать в пещере, цеплялась за каждый выступ, рвалась дальше, и к тому времени, как короб оказался на поверхности, от обшивки остались только лохмотья. Письма внутри промокли от конденсата, чернила расплывались, некоторые листы слиплись. Борис осторожно разделял их, раскладывал на плоском камне, пытаясь спасти хоть что-то. Киселёв наблюдал и думал: может, это знак? Может, письма не должны были покидать пещеру?
Когда все три короба были наверху, и экспедиция перебралась в более безопасное место — на плато, защищённое от ветра скалами, — развели большой костёр и начали разбирать содержимое. Рукописи из первого короба Борис осматривал с благоговением, которое граничило с религиозным трепетом. Он перебирал листы один за другим, читал заголовки, сверял с тем, что помнил из описаний Ганжур. Всего оказалось двенадцать томов. Неполный канон, но значительная часть. Сорок седьмой том, который он держал в руках в пещере, был посвящён Праджня-парамите — учению о запредельной мудрости. Остальные включали сутры о пути бодхисаттвы, комментарии к учению о пустоте, тантрические тексты. Некоторые листы были украшены миниатюрами — изображениями Будды, бодхисаттв, мандал, нарисованных золотой и серебряной краской так тонко, что, казалось, художник использовал не кисть, а волос.
Малышев, не понимавший ни слова по-тибетски, тем не менее разглядывал листы с интересом, оценивая их как артефакты.
— Бумага странная, — заметил он. — Плотная, но не ломкая. Чернила не выцветают, хотя пролежали здесь десятилетия. Это какая-то особая технология.
Борис кивнул, не отрывая взгляда от текста.
— Тибетцы делали бумагу из коры дерева дафна, — объяснил он. — Она прочнее европейской, не боится влаги и холода. А чернила готовили из минеральных красок — киноварь, лазурит, золото. Такие рукописи могли храниться столетиями. — Он замолчал, потом добавил тише: — Отец писал, что видел в Лхасе манускрипты, которым было больше тысячи лет. И они выглядели так, будто их переписали вчера.
Содержимое второго короба вызвало меньше восторга, но не меньше вопросов. Ритуальные предметы — ваджры, чаши, танки — были ценны сами по себе, но их назначение было непонятно. Зачем монахи, бежавшие из дацанов, тащили с собой в горы тяжёлые бронзовые предметы, если главной ценностью были тексты?
Эркимен, который до этого держался в стороне, подошёл ближе, взглянул на одну из ваджр — ритуальный жезл с шестью зубцами на концах, — провёл пальцем по поверхности, на которой были выгравированы символы.
— Это не просто украшение, — сказал он. — Это инструмент для практики. Без таких вещей некоторые ритуалы провести нельзя. Монахи унесли их, потому что знали: если эти предметы попадут в неправильные руки, их используют во зло.
Чулпон кивнул, добавляя:
— В моём роде рассказывали, что когда большевики разоряли дацаны, они плавили ваджры и чаши, чтобы сделать из них пули. Говорили, что такие пули проклятые, и кто их выпустит, того настигнет несчастье.
Письма из третьего короба были другой историей. Борис разложил их по датам. Самая ранняя датировалась февралём 1919 года, самое позднее — августом того же года. Всего двадцать три письма, исписанных мелким почерком с упоминанием имён, мест, событий. Переписка велась между несколькими людьми — братом Сергием, настоятелем Иваном, сестрой Марией, доктором Фёдоровым. Речь шла не только о вывозе сокровищ из Александро-Невской лавры, но и о других объектах — Соловецкого монастыря, Троице-Сергиевой лавры, Киево-Печерской. План был масштабным — создать тайное хранилище где-то на востоке, куда свести всё, что удастся спасти от большевиков. Но план провалился на самом начальном этапе. Один из обозов перехватили, участников арестовали, часть расстреляли. Остальные успели спрятать то, что везли, и скрыться. Последнее письмо, написанное дрожащей рукой, заканчивалось фразой: «Если вы читаете это, значит, нас уже нет. Берегите то, что мы сохранили. Не для себя, но для тех, кто придёт после».
Киселёв перечитывал письма, и с каждым прочитанным абзацем становилось яснее: это не просто исторический документ. Это улика, способная уничтожить людей, которые, возможно, до сих пор живы. В письмах упоминались адреса в Петрограде, Москве, Харбине. Упоминались связи с заграницей, с русской эмиграцией в Париже, с буддийскими центрами в Монголии. Если эти сведения попадут в руки ОГПУ, начнутся аресты, допросы, расстрелы. И неважно, виновны ли упомянутые люди в чём-то — само упоминание в таких письмах — уже приговор.
Борис сидел, обхватив голову руками, и Киселёв видел, как тот борется с собой.
— Отец хотел, чтобы правда открылась, — сказал Борис наконец. — Он верил, что когда-нибудь эти письма прочитают, и люди узнают, что было на самом деле: что не все бежали с золотом и драгоценностями ради наживы, что кто-то пытался спасти культуру, веру, память.
Киселёв положил руку ему на плечо.
— Твой отец хотел, чтобы ты выжил. И чтобы выжили другие. Правда — это хорошо. Но не тогда, когда она стоит жизни.
Самсонов, который всё это время молча слушал, вдруг заговорил:
— Я показал вам это место, потому что думал, вы учёные, вы сохраните книги. Но теперь вижу: вы взяли на себя грех. Вы нарушили покой мёртвых, и за это будет расплата.
Он встал, отошёл от костра, сел на камень в стороне, укутавшись в зипун. Киселёв не стал его останавливать. Старик был прав. Они нарушили покой. И теперь нужно было решить, что делать с тем, что нашли.
Малышев предложил практичный вариант:
— С утра везём рукописи. Ритуальные предметы закапываем здесь же, в тайнике, составляем карту. Письма сжигаем.
Рыбаков возразил:
— Уничтожение писем — это уничтожение истории, пусть даже опасной.
Чулпон промолчал, но на лице его читалось: ему всё равно, что они решат, он просто хочет уйти отсюда поскорее, подальше от этого места, где воздух словно наполнен чужой болью.
Спуск с ледника начался на рассвете, когда ещё не рассеялся ночной туман, и каждый камень казался призраком, способным обернуться чем угодно. Караван с рукописями навьючили на лошадей, распределив вес так, чтобы животные не спотыкались на крутых склонах. Ритуальные предметы оставили в пещере. Решение далось нелегко, но Киселёв понимал: везти бронзу и серебро через горы, рискуя жизнями людей и лошадей, было безумием. Малышев составил карту тайника, отметив расстояние от приметных камней, азимуты, высоту над уровнем моря. Карту запечатали в непромокаемый чехол и спрятали в рюкзак Киселёва.
Письма Борис сжёг сам, не доверяя это никому, складывал листы в костёр один за другим, и лицо его при этом было таким, будто он хоронил родного человека.
Экспедиция двигалась форсированным маршрутом, останавливаясь только на короткие привалы, когда лошади начинали спотыкаться от усталости. Киселёв торопил. Интуиция подсказывала, что времени мало, что где-то за спиной уже начинается погоня. Эркимен вёл караван не по той тропе, по которой поднимались, а через другой перевал — более крутой, но короткий. Говорил, что так выйдут к Катуни на три дня раньше. Но на второй день спуска Чулпон заметил то, что заставило всех остановиться и напрячься. Вдалеке, на гребне холма, который они миновали утром, двигались всадники. Трое. Держались на расстоянии, не приближаясь, но и не отставая.
Киселёв поднял бинокль, попытался разглядеть лица, но расстояние было слишком велико. Только силуэты. Три фигуры на лошадях, одна из них заметно выше остальных.
Малышев выругался сквозь зубы:
— Американцы. Кто ещё? Наверняка Хендерсон впереди. Его не спутаешь. Здоровый, как медведь.
Рыбаков нервно теребил ремень фотоаппарата.
— Может, они просто идут в том же направлении? Совпадение?
Эркимен покачал головой, не отрывая взгляда от горизонта.
— В горах не бывает совпадений. Если идут за нами, значит, знают, что мы нашли.
К вечеру всадники исчезли, но это не успокоило, а только усилило тревогу. Эркимен предложил не разводить костёр, ночевать в темноте, чтобы не выдать своё местоположение. Ночь провели в молчании, укутавшись в одеяла, слушая, как ветер свистит в камнях, и где-то вдалеке воет зверь — волк или рысь. Киселёв не спал, лежал с открытыми глазами, всматриваясь в темноту, и каждый звук заставлял его вздрагивать. Рядом дежурил Чулпон, сжимая в руках винтовку, и по тому, как напряжены его плечи, было ясно — он тоже ждёт нападения.
Утром двинулись ещё до рассвета, не позавтракав, только напившись холодной воды из ручья. Тропа шла вниз, круто, и лошади скользили на мокрых камнях, фыркали от напряжения. К полудню вышли в узкое ущелье, стиснутое скалами с обеих сторон, и здесь Эркимен остановился, всмотрелся вперёд, потом оглянулся назад. Лицо его потемнело.
— Плохое место. Если нападут здесь, отбиться будет трудно. Нужно проходить быстро.
Но не успели они пройти и половину ущелья, как сзади раздался крик. Резкий, командный. Киселёв обернулся и увидел: в начале ущелья появились всадники. Те же трое. Один из них поднял руку, и голос его, усиленный эхом, прокатился по камням:
— Остановитесь! Отдайте рукописи, и мы уйдём!
Хендерсон. Киселёв узнал его даже на расстоянии. Высокая фигура, широкие плечи, уверенная посадка в седле. Американец не приближался, стоял у входа в ущелье, и двое его спутников по бокам тоже не двигались. Ждали ответа.
Киселёв повернулся к Малышеву, тот уже держал наготове револьвер, который взял в Бийске на всякий случай. Эркимен и Чулпон сняли винтовки с плеч, не целясь, но готовые. Рыбаков съёжился на седле, Борис побледнел, но держался. Самсонов перекрестился, губы его шевелились — молился.
Киселёв крикнул в ответ:
— Мы ничего вам не отдадим! Уходите!
Хендерсон помолчал, потом рассмеялся. Смех прозвучал странно, почти дружелюбно.
— Вы не понимаете, с кем имеете дело. Эти рукописи стоят больше, чем ваша жизнь. Отдайте их добровольно, и никто не пострадает.
Но Киселёв уже знал: если отдадут, их всё равно убьют. Свидетелей американцы не оставят. Он махнул рукой вперёд, и экспедиция рванула с места. Лошади понеслись галопом по узкому проходу, копыта стучали по камням, поднимая пыль и осколки. Сзади раздались выстрелы. Пули визжали, рикошетя от скал, и одна просвистела так близко к уху Киселёва, что он почувствовал жжение от разорванного воздуха. Эркимен развернулся в седле, выстрелил из винтовки, не целясь, просто чтобы заставить преследователей залечь. Чулпон сделал то же самое.
Американцы остановились, спешились, укрылись за камнями и открыли огонь методично, по-военному. Было ясно — это не учёные и не энтомологи. Это люди, прошедшие войну, умеющие стрелять и не боящиеся крови.
Малышев крикнул Киселёву:
— Там впереди поворот! Если доберёмся — оторвёмся!
Они неслись, пригнувшись к шеям лошадей, молясь, чтобы ни одна пуля не попала в цель. Рыбаков вскрикнул, схватился за плечо — задело, но не насквозь, только царапина. Самсонов качнулся в седле, но удержался. Поворот оказался спасением. Скалы сомкнулись за спиной, перекрыв обзор, и стрельба прекратилась. Но радоваться было рано. Эркимен остановил лошадь, спешился, приложил ухо к земле, слушал. Потом поднялся, лицо его было мрачным.
— Они не отстанут. Будут идти следом. У них меньше груза, лошади свежие. Догонят к вечеру, если не раньше.
Киселёв понимал — нужно принимать решение. Либо бросить короба и уйти налегке, либо остановиться и драться. Либо найти третий путь. Чулпон предложил идти не вдоль Катуни, как планировали, а через перевал Карагем — тот самый, где пять лет назад нашли мёртвых чекистов. Дорога опасная, малоизвестная, но американцы вряд ли знают её. Шанс оторваться. Эркимен нахмурился, но кивнул.
— Идём. Только быстро. Ночью на перевале находиться нельзя. Там духи беспокойные.
Киселёв не спорил. Он уже не верил в духов, но верил в то, что люди, идущие по их следу, не остановятся ни перед чем. И если есть хоть малейший шанс уйти, его нужно использовать.
Продолжение следует