Свет софитов, пыльное платье и томительное ожидание — именно так начиналось утро семилетней Тани на съемочной площадке. Режиссеры знали, как выжать нужные эмоции из ребенка: измотать ожиданием, чтобы слезы хлынули сами собой. Предстояла короткая, но психологически сложная сцена. Мальвина, заточив Буратино в чулан, должна была срывающимся от плача голосом произнести:
«Мой друг, вы раскаиваетесь?».
Леонид Нечаев, которого дети ласково называли «папа Леня», поставил почти невыполнимую задачу: рыдать в кадре, а затем мгновенно успокоиться для второй реплики.
Но домашняя девочка, окруженная родительской любовью, плакать не хотела. В ход пошли все киношные уловки. Гример закапала в глаза глицерин, но вместо искренних слез по щекам текли лишь капли, а лицо девочки искажалось от неприятного жжения.
«Слезы-то есть, но нужных эмоций — ноль»,
— недовольно ворчал режиссер.
Кто-то поднес к носу разрезанную луковицу, но Таня лишь поморщилась и чихнула, так и не проронив ни слезинки.
Тогда «добрый папа Леня» преобразился. Он навис над маленькой актрисой и начал грубо кричать:
«Ты что себе позволяешь?! Мы тут уже столько часов все над тобой стоим, а толку нет! Ты в кино играть хочешь или нет?!»
Ребенка, на которого дома никогда не повышали голоса, это испугало до глубины души. От страха из глаз брызнули ручьи слез. Режиссер тут же махнул рукой оператору. Сквозь рыдания Таня выдавила:
«Буратино, мой друг…»,
а договорив текст, в полуобморочном состоянии сползла на пол.
Как только камера выключилась, «злой» режиссер исчез. Таню тут же подхватили на руки, обнимали, гладили по голове, угощали конфетами.
«Умничка, всё получилось!»
— звучал голос Нечаева, снова ставший ласковым.
Но именно в тот момент, сидя на полу павильона и размазывая по щекам настоящие слезы ради выдуманной сценки, девочка впервые смутно осознала то, о чем ее предупреждал отец: кино — это не легкая работа, а тяжелый, порой жестокий труд, где ради результата не жалеют никого, в том числе и детей.