Колотили молотки, жужжали-визжали разные другие строительные инструменты. По густо опутавшим стены лесам сосредоточенно, будто муравьи, сновали рабочие. Обыкновенное дело – ремонт, реставрация. Но было кое-что приметное в этой обыкновенности. Те прохожие, кому ритм жизни и собственная внутренняя внимательность позволяли заметить окружающее, наверное обратили внимание, что здесь не было слышно привычного для таких мест строительного лексикона. Немудрено.
Это строение хоть и несло на себе известные следы почтенного возраста, но всё же своим внушительным видом выделялось среди соседей. А люди, трудившиеся на нём, напоминали тех лилипутов, что тщетно пытались связать Гулливера. Но величие было не только во внешнем облике. Само предназначение было таковым. Трудно представить, сколько человеческих судеб, в их радостях и печалях, приняло это здание за свою жизнь!
Солидные краснокирпичные стены давно покрылись сединой времени и грустью, но хорошо помнили как когда-то являлись настоящей крепостью. Не в физическом, но в духовном смысле. Высокие узкие окна сейчас казались безжизненными провалами. Печально и потерянно глядели они на окружающую жизнь. Но и они хранили в памяти века, когда их прозрачность была украшена исходящим изнутри светом.
А помнить действительно было что. Юность, молодость... Да что там, в течение нескольких сотен лет одиночество и забвение казались совершенно немыслимыми. Каждый наступающий день обещал встречу с добрыми друзьями или возможность впервые раскрыть двери перед новыми знакомыми. Ценили... Любили. Но и наоборот – в какой-то момент случилось забвение длиною в десятилетия. Всякое было.
Здание есть здание – так и относились к нему. Впрочем, именно сейчас, когда едва ли не каждый сантиметр поверхности был в паутине строительных лесов, словно больной в бинтах, один проходивший мимо мужчина внезапно остановился. Взгляд его зацепился за те самые окна, пока ещё тёмные и немые. Стоял. Смотрел. Долго смотрел. Окна не отпускали взгляд и сознание. Увиделось будто бы нечто нематериальное в облике всего строения. Некое, едва ощутимое трепетание жизни почудилось мужчине в этих потёртых стенах и угасших глазницах оконных проёмов. «Как похоже на человека, находящегося при смерти, но до последнего, в каждую оставшуюся минуту надеющегося, что страшное отступит, и что спасение ещё возможно, – подумал он. – Словно огромный живой организм, затаив дыхание, замер, надеясь на чудо. Боясь пошевелиться, спугнуть».
И правда, в эти самые дни, недели и месяцы каждое мгновение веяло началом чего-то нового и очень светлого. Старая церковь благодарно ждала.