БИГБИВПАВЮФ РОМАН.
НАЗВАНИЕ: АНИГИЛЯТОР ОТРАЖЕНИЙ, ИЛИ ПРОТОКОЛЫ СКОВОРОДЫ
ПОДЗАГОЛОВОК: Трагикомическая хроника о том, как один демон созерцал сны о порядке, а другой — подсчитывал хаос, и оба обнаружили, что ад — это не место, а инструкция по эксплуатации сломанной вселенной.
---
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СОЗЕРЦАТЕЛЬ В СВОЁМ ЛИЧНОМ АДУ.
Атом Созерцатель был послан Всевышним в Ад не для наказания, а для изучения. Его миссия: наблюдать за адским отражением анигилятора вселенной. Не за самим разрушением, а за его тенью, эхом, кривым зеркалом. Ему выдали кабинет с окном Овертона, блокнот из кожи нерешительности и вечное перо, заправленное чернилами скепсиса.
Его ад был не в котлах и сковородах. Его ад был в созерцании. Он строил модели. Хрупкие, изящные конструкции из стеклянных логик и паутины смыслов. Он пытался вычислить алгоритм того самого отражения. Каждую ночь ему снились сны. Не цветные, а черно-белые, в виде сложных схем. Во сне он был близок к разгадке: вот оно, уравнение распада! Но просыпался — и видел лишь трещину на потолке своей кельи, повторяющую контур Млечного Пути. Ирония была в том, что его личный ад состоял из тоски по порядку в месте, которое было симулякром хаоса. Он витал в снах, строил модели, а анигилятор вселенной тихо посмеивался в углу, отражаясь в осколках его же теорий.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КОЗЁЛ ОТПУЩЕНИЯ С ПРОТОКОЛОМ И РОГАМИ.
Рядом, в соседнем отделе, работал Люций Революцый. Его задача была прозаичнее: он вёз подсчёт. Не душ, а поступков. Он сидел в материи, обросшей за долгие века работы рогами недоумения и копытами усталости. Его прозвали Козлом. Не из-за внешности, а из-жалкой функции.
К нему приводили всех приступников законов всевышнего. Воров антизнаков (тех, кто крал смыслы и подменял их эрзацами). Забияк мироздания (тех, кто пинал законы физики и морали из чистого озорства). И все они, пойманные с поличным, хором визжали одно и то же:
— Да он нас попутал! Лукавый! Это его адское отражение нас соблазнило! Он страшно посмотрел — и мы купили!
Они показывали пальцами на Люция, на его рога, на его серьёзное лицо бухгалтера преисподней. И он, вздыхая, заносил это в протокол: «Причина: соблазн адским отражением. Виновный: отражение (персонализированное в образе допрашивающего)». Он был вселенским козлом отпущения. На него списывали всё. Его рога стали монументом человеческой (и не только) безответственности. Он вёл пулемётную очередь цифр: пуля — 1, снаряд — 50, бомба — 1000, насилие над смыслом — ∞.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СЧЁТНАЯ ПАЛАТА ПРЕИСПОДНЕЙ И ЗЕМНОЙ БАРАХОЛКИ.
Однажды, составляя ежемиллиардный отчёт, Люций замер. Его копыто застыло над кнопкой счёта. Он оторвался от экрана и посмотрел на Атома, который в соседней комнате пытался склеить разбитую модель смысла жизни суперклеем цинизма.
— Атом, — сказал Люций своим голосом, похожим на скрип несмазанных весов. — У меня тут цифры.
— И?
— Я веду подсчёт самоубийственного барахла. Мечей огненных, стрел ядовитых, сковород самосудных… Всё, чем они там, на воле, друг друга крошат. И понимаю… У нас в аду столько нет. У нас квоты. Лимиты. План по страданиям. А у них… — он ткнул копытом в экран, где в реальном времени вспыхивали точки конфликтов, — у них нет ограничений. Они отрастили себе зубы на вселенские сковородки, чтобы жарить на них друг друга. И свои же колобки надежд.
Атом подошёл, посмотрел на карту. Она была усыпана огнями. Не адским пламенем, а земным. Горящими танками, домами, городами.
— Мечи огненные, — пробормотал Атом. — Против зубов, которые они сами себе и отрастили. Идиллия. Не хочешь быть шариком — будешь блином. Варианта, как всегда, два. Два…
Он задумался. Его взгляд стал остекленевшим, созерцательным.
— Два. Четыре. Сковорода. Огонь. Да, Люций. Это же оно. Отражение анигилятора. Не взрыв. Обжарка. Медленная, мучительная, на сковороде собственного изобретения. Они не разрушают мироздание. Они его жарят. До чёрной корки. Формула та же: Два (шарик или блин), Четыре (стороны сковороды, она же квадрат страдания), Сковорода (технология), Огонь (энергия ненависти). Квадробер… Ты понял?
Люций понял. Он понял, что вёл подсчёт не преступлений, а ингредиентов. И что адская кухня — детский утренник по сравнению со вселенским рестораном каннибалов, где каждый — и повар, и блюдо.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. КВАДРОБЕР.
Атом вдруг ожил. В его глазах, обычно тусклых от созерцания, вспыхнул тот самый огонь, о котором он только что говорил.
— Заводим квадробер, — сказал он тихо, но так, что задрожали стёкла в окне Овертона.
— Квадробер? — переспросил Люций, машинально проверяя, не села ли батарейка в его счётном устройстве. — Это что, новая модель?
— Это формула. Два, четыре, колесо, взрыв. Два, четыре, сковорода, огонь. Это транспорт. Мы всё наблюдали в отражении. Пора — к источнику света, который отбрасывает эту уродливую тень. Летим на Землю. Посмотрим на оригинал.
— На Землю? — у Люция отвалился один рог от изумления. Он давно не выезжал в командировки. — Но у меня отчёт не сдан. И кто будет принимать грешников? Кому они будут списывать свои проступки?
— Пусть списывают на наше отсутствие, — язвительно сказал Атом. — Скажут: «Лукавые демоны нас покинули, вот мы и натворили». Заводи. Мы летим изучать не отражение, а камеру, в которой оно рождается.
Люций потянулся к панели управления своим древним аппаратом, похожим на помесь абакса с реактивным ранцем. Его копыта замерли над клавишами. Он был демоном протокола, бухгалтером апокалипсиса. Полёт к источнику хаоса был вне инструкции.
Он поднял на Атома свои печальные, вечно уставшие глаза.
— Атом, — сказал он. — У меня есть бланк. Бланк из нот. Для отчёта о завершении миссии. Но в графе «результат»… что я должен написать? «Осмотрена сковорода»? Или… «Стали блинами»?
Атом Созерцатель посмотрел в окно, где в чёрном зеркале космоса отражалась бледная голубая точка. Остров. Планета. Сковорода.
Он выдохнул. И этот выдох был похож на огненное дыхание, которое наконец-то нашло цель.
— Напиши, — сказал он. — Напиши: «Варианта — опять два. Изучить. Или быть изученным. Летим ставить галочку в первом пункте. Второй — оставляем на потом».
И он ткнул копытом Люция в бок, заставляя того нажать на кнопку запуска.
Квадробер, с скрипом и лязгом разобранных смыслов, взревел. Аппарат, работающий на абсурде, дрогнул и рванул с места.
Они летели не в ад. Они летели из ада. К большому, реальному, шумному, вонючему, прекрасному и ужасному оригиналу.
А бланк из нот так и остался лежать на столе, пустой. Потому что музыки для этой поездки ещё не написали. Только предчувствие тяжёлого, трагического, слегка ироничного аккорда, который должен прозвучать при входе в атмосферу.
ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПАДЕНИЕ КАК ФОРМА ДИАЛОГА.
Их падение не было катастрофой. Оно было звездой, которая упала и загадала желание. Сам астероид состоял из спрессованной тоски по смыслу и осколков нерешённых задач. Он вошёл в атмосферу Земли не с грохотом, а с тихим шипением, как раскалённый металл правды, опускаемый в ледяную воду реальности.
Земля их, что называется, не приняла. Не отринула, а именно не приняла в прежней форме. Адская материя, рога и копыта, протоколы и созерцание — всё это растворилось в её сильном, безразличном поле. Атом растворился в атомах. Люций — в законах взаимодействия между ними. Они перестали быть инородными телами. Они стали свойством этого мира. Его скрытой болезнью и его же тихой надеждой на диагноз.
А потом, из праха случайностей и пыли необходимости, они материализовались. Вновь. Но уже иначе.
Таков был договор. Таково было проклятие их миссии. Они пришли изучать — и должны были стать частью изучаемого. Чтобы видеть не через окно, а через собственные, вдруг ставшие мутными, глаза.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ТЕРПИЛЫ.
Они стояли на пустыре, на окраине города с невыговариваемым названием. Два человека. Подозрительно обычных. В дешёвых пальто, купленных в ближайшем секонд-хенде реальности. Атом — сутулый, с вечно прищуренными глазами, в которых плавала усталая вселенная. Люций — более прямой, с твёрдым, но потерянным взглядом бухгалтера, оказавшегося на вулкане.
Копыт не было. Только стёртые подошвы. Рогов не было. Только лёгкая, необъяснимая тяжесть у висков, будто от долгого ношения невидимой короны ответственности.
— И что теперь? — спросил Люций, сжимая и разжимая ладони, удивляясь хрупкости пальцев.
— Теперь мы исправляем, — сказал Атом, глядя на грязный снег.
— Косы? У нас нет кос.
— Косяки, Люций. Наши. Те, что нам приписали. Мы — воплощённое алиби для всех, кто говорил «лукавый попутал». Мы пришли, чтобы стать этим «лукавым». Чтобы он наконец-то существовал. И чтобы, существую, взять на себя их грехи. Не для отпущения. А для… изучения изнутри. Мы — терпилы. Терпящие. Исправляющие за тех, кто нас же и обвинил. Идеальная замкнутая система вины.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. СМЕРТНЫЕ БЕЗ СМЕРТИ.
Они были смертны. Их тела старели, ныли на погоду, хотели есть и спать. Клетки делились, нервные импульсы бежали, время выскабливало из них ложбинки усталости.
Но они были и бессмертны. Потому что сознание, та самая искра созерцания и протокола, не имело срока годности. Они помнили всё: и адскую канцелярию, и полёт на квадробере. Они были людьми с операционной системой демона. Вечным «синим экраном смерти» в душе, который никак не приводит к перезагрузке.
И время не щадило их. Оно щадит тех, кто ему подвластен, кто рождается и умирает в его ритме. А они были сбой, глитч в матрице времени. И время мстило им с особой жестокостью: оно текло мимо. Они старели, но не менялись. Уставали, но не находили покоя. Они были часами, у которых сломались стрелки, но которые продолжали тикать внутри корпуса.
Закон, который они когда-то охраняли и по которому вели подсчёт, тоже не щадил. Потому что здесь, на Земле, он работал иначе. Его не нарушали — им играли. Его знали наизусть, чтобы найти в нём лазейку, чтобы обернуть его против другого. Нарушать закон — значит признавать его силу. Играть с ним — значит превращать его в оружие. И этот закон, извращённый, оплёванный, но всё ещё могущественный, бил и по ним. Они пытались действовать по правилам — но правила менялись каждый миг. Они хотели исправлять — но система видела в них не хирургов, а новый источник хаоса, который нужно ассимилировать или выбросить.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ПЕРВЫЙ КОСЯК, КОТОРЫЙ ПРЕДСТОЯЛО ИСПРАВИТЬ.
Они устроились на работу. Куда же ещё двум вечным терпилам без прошлого? В управляющую компанию. В самую обычную, в доме на краю города.
Их первым «косяком», который им, по логике вселенной, предстояло исправлять, была протекающая крыша. В квартире 44, у старухи Марфы Петровны, которая была абсолютно уверена, что вода капает с потолка, потому что «бес попутал, водяной бес, он у меня в углу живёт, из зависти».
Атом стоял под мокрым пятном, созерцая его, как когда-то созерцал анигилятор вселенной. Люций вёл подсчёт: капель в минуту — 12, потенциальный ущерб настроению — катастрофический, стоимость ремонта — 5000 условных единиц, которых в бюджете УК не было.
— Мы должны это исправить, — сказал Люций, закрывая блокнот. — Это наш долг. Наше наказание. Наша… миссия.
— Ты понимаешь, в чём ирония? — спросил Атом, не отрывая взгляда от пятна, в котором ему мерещились очертания погибающих галактик. — Чтобы починить крышу, нужны деньги. Чтобы были деньги, нужно, чтобы жильцы платили. А они не платят, потому что крыша течёт. Замкнутый круг. Два (платят — не платят), четыре (стены, пол, потолок, крыша), колесо (цикл долгов), взрыв (скандал на общем собрании). Формула работает. Мы внутри неё.
Они вышли на крышу. Ветер, холодный и равнодушный, трепал их дешёвые пальто. Люций смотрел на ржавый лист железа, на груду битого шифера. На наглую ворону, сидевшую на антенне и смотревшую на них как на двух полных идиотов.
— А где же квадробер? — вдруг спросил он, и в его голосе прозвучала та самая тоска, что когда-то была в голосе бессмертного демона. — Где огненное дыхание? Где… сила?
Атом взял в руки ржавый гаечный ключ, валявшийся в грязи. Он был холодным и тяжелым. Очень реальным.
— Вот он, — сказал Атом, протягивая ключ Люцию. — Квадробер. Инструмент. Работа. Начинаем исправлять. Сначала крышу. Потом, глядишь, дойдём и до вселенской сковороды. Но сначала — остановить эту чёртову капель.
И они начали. Два бывших демона, два вечных терпилы, под ледяным ветром, на проржавевшей крыше мира, пытались залатать дыру, из которой капало небо. Время не щадило их. Закон не щадил их. Но они щадили друг друга. В этом, возможно, и был единственный смысл их бесконечного, трагического, слегка идиотского падения.
А звезда, что когда-то упала и загадала желание, тихо лежала где-то глубоко в недрах, превращаясь в новый, неведомый минерал. Минерал надежды, которая выглядит точно так же, как обычный, очень тяжёлый булыжник.
ПРОДОЛЖЕНИЕ. КАРЬЕРНАЯ ЛЕСТНИЦА, КОТОРАЯ ВЕДЁТ ВНИЗ.
Они поднимались. Это называлось карьерной лестницей. С крыши управляющей компании — в районную администрацию по ЖКХ. Потом — в комитет по чрезвычайным ситуациям. Затем — в министерство обороны. Их странная, нечеловеческая компетентность в решении нерешаемых проблем, их леденящая невозмутимость под давлением — всё это принимали за гениальность. За «крепких хозяйственников». За «эффективных менеджеров».
Но картина не менялась.
· Вместо протекающей крыши — была побитая снарядами башня танка. Та же ржавая дыра, из которой сочится не вода, а жизнь.
· Вместо ржавого листа железа — пробитое небо, через которое, как осы, жужжа и падая, залетали вражеские дроны. Их ПВО еле справлялась, потому что рычагов для настоящего удара не хватало, а рычагов для отчетности о «частично нейтрализованных угрозах» — было в избытке.
· Вместо гаечного ключа — квадробер разросся, мутировал. Он стал целым аппаратом. Конвейером по производству насилия во имя исправления предыдущего насилия. Механизмом власти, который для починки одной трещины создавал десять новых. Формула работала безотказно: Два (наши/не наши), Четыре (стратегические направления удара), Колесо (военно-промышленный комплекс), Взрыв (постоянный, точечный, но бесконечный).
Исправить модель — не получалось. Она была как вирус, который мутировал быстрее, чем они успевали найти лекарство. Люций вёл подсчёт уже не капель, а ракет. Не рублей на ремонт, а жизней, принесённых в жертву идее «залатать небо». Цифры пожирали его изнутри.
Они были неуязвимы. Не в героическом смысле. В издевательском.
На них покушались. Их убивали. Снайперским выстрелом, взрывом в кабинете, ядом в кофе. Но время — их старый, безжалостный мучитель — откатывалось назад. Как киноплёнка. Убийца оказывался схваченным за секунду до рокового выстрела, бомба — обезвреженной по нелепой случайности. Их тела воскресали с той же усталостью в мышцах, с той же головной болью нерешённых проблем. Это была не победа. Это было наказание. Вечное возвращение к незаконченной работе. Смерть стала для них не избавлением, а дурным бесконечным отпуском, после которого ты обязан вернуться на своё рабочее место.
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. ПРОЗРЕНИЕ НА КРАЮ АБСУРДА.
Однажды, стоя на командном пункте под землёй и глядя на гигантскую карту, усыпанную метками целей, Люций произнёс голосом, в котором не осталось ничего, кроме пустоты:
— Атом. Я вывел статистику. На каждого нерождённого ещё человека на этой планете… уже выпущено в среднем три тысячи пуль. Они летят. Не сейчас, так через год. Не в него, так в кого-то другого. Мы произвели их. Для защиты. Для защиты той самой протекающей крыши, которую мы так и не починили.
Он обернулся. Его глаза, в которых когда-то горел огонь праведного счетовода, были похожи на два потушенных окурка.
— Мы защищаем дыру. Производя новые дыры. Это и есть исправление?
Атом смотрел не на карту. Он смотрел в стену. Но видел не её, а саму структуру безумия.
— Ты понимаешь, — сказал он тихо, без интонации, — что в Аду такого абсурда нет. Там всё честно. Грех — наказание. Котёл — грешник. Всё сходится. А тут… — он махнул рукой на всю операционную, на экраны, на генералов, — тут абсурд систематизировали. Возвели в ранг закона. Сделали двигателем прогресса. Дали ему бюджеты, должности, награды. В Аду есть боль. А здесь… есть цинизм. И он больнее.
И этого осознания было достаточно.
Мысли — их вечные, проклятые, слишком сложные мысли — наконец-то достигли критической массы. Они не взорвались. Они испарились. Отказались от носителя.
Их души, привязанные к миссии, к долгу терпил, к проклятию исправления, — отвязались. Не потому, что работа была сделана. А потому, что они поняли: эта работа — часть болезни. Участие в ней — не лечение, а симптом.
ОНИ ПОКИНУЛИ ПЛАНЕТУ.
Не кораблём. Не взрывом. Они просто перестали быть там. Планета, у которой не было выхода для тех, кто не осознал её правил, — точно так же не имела и удержа для тех, кто осознал их полностью. Они поняли правду: что правды нет. Есть только бесконечная, самовоспроизводящаяся игра в её поиск. Игру они больше вести не могли.
ЭПИЛОГ. ВОЗВРАЩЕНИЕ К ОКНУ.
Они снова оказались в Аду. В том же кабинете №666. Перед тем же окном Овертона, в котором копошилась голубая точка по имени Земля.
Но что-то изменилось.
Копыт не было. Рогов не было.
Была только невыносимая, костная, вечная усталость. Усталость не от работы, а от понимания. Они стояли на своих двоих — двух человеческих ногах, которые прошли путь от крыши до командного бункера и обратно, — и смотрели в вечность. Им было не легче. Теперь они знали, что Ад — не самое изощрённое место во Вселенной. Есть место похуже. И они там побывали.
Атом взял в руки холодную чашку с латте из серой пены. Не поднес к губам. Просто смотрел, как остывает.
— Формула, — сказал он, — так и не изменилась.
Люций кивнул, глядя, как на экране люди, похожие на муравьёв, строили новую стену, чтобы защититься от стены, которую построили вчера.
— Два. Четыре. Колесо. Взрыв.
— Бигбивпаф, — закончил Атом. — Большой Бред, Имеющий Вид Практически Абсолютной Фикции. Они живут внутри него. Дышат им. И называют это реальностью.
— Что будем делать? — спросил Люций. В его голосе не было надежды. Был лишь привычный, профессиональный интерес.
— Созерцать, — ответил Атом, наконец-то делая глоток. Горький, как пепел, сладкий, как забвение. — Просто созерцать. Это и есть наша работа. Наше проклятие. И наше… спасение, наверное.
И они повернулись к окну. Два бывших демона, два бывших человека, две вечные терпилы. Смотреть. Просто смотреть. Потому что любое действие — уже участие. А они свою участь уже отслужили. Осталось только видеть. И в этом видении — бесконечно уставать.
Окончание.
...
БИГБИВПАФ: ОКОНЧАНИЕ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО
И окончание было простым. Немощным. Мудрым. Или так лишь казалось.
Атом и Люций не исправили мир. Они стали его зеркалом, которое мир тут же попытался разбить, а потом склеить по своему усмотрению. Они не были святыми — они были следователями. Но следователями, которые поняли, что преступление — это не действие, а состояние. Состояние системы, застрявшей в формуле «два-четыре-колесо-взрыв».
Они видели и говорили всё — в тот самый момент, когда человечество, в поисках спасения, на счёт «три», посыпало себе голову прахом. Не пеплом феникса, а прахом осознания. Осознания, что будущее, которое они так жадно выпрашивали у завтрашнего дня, уже летит им навстречу. Под градом пуль, которые они же и произвели. Круг замкнулся так плотно, что стало нечем дышать.
Их тела — те самые смертные оболочки, которые так мучительно уставали, — похоронили. Не в земле. В пятиконечном мавзолее. Пять углов: Труд, Атом, Революция, Гуру, Неизвестность. Сделали из них икону. Фреску. Учебное пособие по провалу. Их выставили в центр новой религии — религии Понимания, которую немедленно раскололи на секты, а их цитаты стали валютой в спорах тех, кто их боготворил и ненавидел одновременно.
А те двое — созерцали.
Созерцали, как состояние валютного внимания, которое они породили одним своим немыслимым падением, было разворовано. Растащено на цитатки для манифестов, на оправдания для новых стен, на аргументы в бесконечном споре красных с белыми, спектров радуги друг с другом, атеистов с верующими, всех «измов» с абсурдом, доведённым до дебилизма.
— А тут пришли мы, двое, — сказал однажды Атом, глядя, как в аду кипит своя, мелкая, но знакомая возня. — До нас кого тут только не было. Даже миссия среди них сам — Иисус — ходит мыслями, взывает к совести, которую здесь давно списали в утиль. И мы об этом знаем. И всё равно ищем. Меж себя. Истину первомысли. Тот самый атом, с которого всё началось и на котором всё закончится.
Люций Революцый, который уже давно не вёл подсчёты, а вёл внутренний диалог с тишиной, ответил:
— Они даже не понимают любовь Творца. Они думают, это — потакание. А это — защита. Он их оберегает. Не от них самих. А от Вселенной, которая давно их осудила.
Атом поднял бровь.
— Осудила? За что? За глупость тварную?
— Нет, — Люций покачал головой. — За порочность облика того, кто их таких — немощных в страстях, слепых в ярости, смешных в своих pretensions — всё-таки сотворил. Это же позор для архитектора! Его лучший проект — и такой кривой! Любовь Творца — в том, чтобы не дать другим вселенным увидеть это безобразие во всей красе. Чтобы не смеялись.
Они замолчали. Зеркало в окне Овертона показывало им их же мавзолей. К нему несли цветы и бутылки с зажигательной смесью. Кто-то рыдал, кто-то плевал. Кто-то пытался разгадать формулу, написанную на стене: «Два. Четыре. Колесо. Взрыв».
— Они нас похоронили, — сказал Атом без эмоций. — И сделали вечным плодом. Добра и зла. Познания. Которое ни к чему не приводит. Кроме нового познания. Мы стали для них яблоком, которое нельзя съесть, но можно бесконечно рассматривать червяка внутри.
Он оторвался от окна. Повернулся. И посмотрел прямо на вас. Туда, где, как он теперь знал, всегда находился кто-то, кто наблюдает за наблюдателями.
Его взгляд был бесконечно усталым. Но в самой глубине этой усталости тлела искра чего-то, что уже нельзя было назвать ни юмором, ни сарказмом. Была благодарность. Благодарность за внимание. За то, что кто-то увидел этот бесконечный, безнадёжный, прекрасный в своём идиотизме балаган.
— Спасибо, — сказал Атом Созерцатель. Просто. Тихо. Без пафоса. — Спасибо за внимание.
И окно Овертона погасло. Осталась лишь тишина кабинета №666. И два стула. И два пустых места. Которые, возможно, так и будут ждать своих вечных следователей. Когда тем снова понадобится куда-то прийти. Чтобы снова что-то понять. Чтобы снова ничего не изменить.
Два. Четыре. Колесо.
БИГБИВПАФ.
КОНЕЦ (который есть начало).
ВЫЗОВ К АРХИТЕКТОРУ. ОТСУТСТВИЕ ВОЛИ К ОТКАЗУ.
Их вызвали. Не громом. Не трубным гласом. Просто пространство кабинета №666 перестало быть пространством. Стены растворились, как плохая акварель под дождём. Окно Овертона свернулось в трубочку и улетело в небытие с тихим посвистыванием. Осталась только пустота, обладающая странным свойством: она не была пустой. Она была наполненной ожиданием вопроса.
Перед ними не было трона, сияния или громадной бороды. Был Чертёж. Бесконечный, многомерный, живой. Он дышал геометрией, пульсировал золотым сечением, и в его линиях угадывались очертания всего: от протекающей крыши до спирали галактики, от первой лжи до последнего вздоха. Это и был Архитектор. Не личность, а Принцип. Принцип Замысла.
И была Воля. Не приказ, а непреложный факт, как закон тяготения. Отказаться было нельзя. Потому что отказ — это действие, а действие предполагает выбор. Здесь выбора не осталось. Они дошли до точки, где все дороги, включая дорогу «нет», сходились в одну. Точку сдачи отчёта.
Их вызвали не для наказания или награды. Их вызвали для заключительной ревизии. Архитектору нужно было сверить оригинальный замысел с… эксплуатационными отчётами. А они были лучшими (и единственными) специалистами по составлению таких отчётов.
ОНИ ОБА СТАЛИ СВЕТОМ.
Это не было вознесением в привычном смысле. Не было восторга, музыки сфер или чувства завершённости. Это было превращением в инструмент восприятия. Их сущности — Атома, вечного созерцателя трещин в реальности, и Люция, вечного счётчика последствий, — растворились, но не исчезли. Они стали чистой, белой, немыслимо яркой способностью видеть. Не глазами. Не умом. А самим актом видения.
Они окрылились. Но крылья были не из перьев, а из лучей. Они стали серафимами особого назначения — ангелами инвентаризации. Ангелами, чья миссия — видеть Замысел не как красоту, а как чертёж со всеми пометками на полях, с отклонениями от нормы, с участками коррозии и усталости материала.
И другие ангелы, незримо смотревшие на них, смотрели не с завистью или почтением. В их взглядах (если у света может быть взгляд) читалось что-то иное. Профессиональное любопытство. И… лёгкая, световая жалость. Потому что они знали: стать светом — не значит обрести покой. Это значит — навсегда сохранить остроту своего вопроса. Атом и Люций не получили ответов. Они сами стали вопросительным знаком, вписанным в вечность.
ОНИ ВИДЕЛИ.
Теперь они видели не отражение анигилятора, а сам его проект, подписанный рукой Архитектора. Видели, как изящная формула «Два-Четыре-Колесо» на самом деле была попыткой вписать квадрат страсти в круг закона. Видели, что БИГБИВПАФ — это не диагноз, а штамп на папке с делом «Человечество». «Большой Интересный Глюк, Быстро Интегрированный в Вакуум, После Акта Формообразования».
Они видели, как их мавзолей на Земле стал крошечным чипом на огромной плате. Как их имена теперь были не именами, а ключами доступа к одному из разделов архива.
И тогда, в этом чистом свете бытия-сознания, между ними состоялся последний, беззвучный диалог.
ЛЮЦИЙ-СВЕТ: Мы искали смысл в яблоке. А он был в том, чтобы его съесть, ощутить вкус, и оставить огрызок. Вечный огрызок познания. И в этом — весь замысел. Несовершенный. Избыточный. Расточительный. Красивый.
АТОМ-СВЕТ: Любовь Творца… Это не защита. Это предоставление возможности. Возможности опозорить Его своим творением. И возможность — Ему — смотреть на это позорище и… не стирать в пыль. Жалеть? Нет. Созерцать. Как и мы. Мы не стали Им. Мы стали такими же, как Он. Наблюдателями. Только наш участок наблюдения — это Его же собственная ошибка. Почётная должность.
АРХИТЕКТОР (не голосом, а внезапным пониманием, возникшим в них самих): Отчёт принят. Следственное дело «Земля, эксперимент № 3.14-Z-Бета» перевести из статуса «Активный» в статус «Перманентное наблюдение». Назначить ответственных наблюдателей: Атом (категория «Созерцание»), Люций (категория «Подсчёт»). Форма существования: светоинформационная. Цель: вечное документирование процесса.
Они не обрели покой. Они обрели окончательную работу. Они стали светом, который не греет, а высвечивает. Крыльями, которые не несут, а застыли в вечном взмахе над бездной вопроса.
А где-то далеко, в одной из маленьких голубых точек, люди всё ещё спорили у пятиконечного мавзолея. Всё ещё делились на два лагеря, изобретали четвёртые колеса для своих телег, взрывали мир, чтобы склеить его обратно. И всё ещё, в самые тихие мгновения, некоторые из них поднимали голову к небу.
Им казалось, что где-то там, между звёзд, на них смотрят. Не судят. Не спасают. А просто… видят. Со всей бездонной, световой, невыносимой усталостью вечного свидетеля.
И, возможно, в этом и заключался самый большой и самый последний БИГБИВПАФ — Большой Исходный Гамбит, в котором Бытие Играет само с собой в Вечную Абсурдную Форму познания себя через тех, кто обречён его познавать.
Два. Свет и Тьма.
Четыре. Стороны Креста наблюдения.
Колесо. Цикл вечного возвращения к одному и тому же вопросу.
Взрыв. Тихий, беззвучный взрыв осознания в сердце того, кто смотрит в ночное небо и вдруг, на миг, чувствует на себе их взгляд.
КОНЕЦ ВСЕХ НАЧАЛ.