Вместо предисловия
Многие современные изыскатели с уверенностью в голосе пытаются доказать, что термин «История» объясняется тем, что описываемые историей исторический события взяты «Из Торы».
И объясняют это, как бы, еврейским взглядом на исторические процессы в любой точке мира, и соответственно их неправильной интерпретацией в интересах определенных групп людей.
В понятие «История» - «Из Торы» я не верю.
В древнегреческом языке слово ἱστορία буквально переводилось как «расспрашивание»; «сведения, которые были получены путём расспросов».
Поэтому всегда интересно рассматривать воспоминания тех или иных событий самих участников этих событий.
Тем более, что с другой частью утверждения – о том, что те или иные исторический события и процессы неправильно интерпретируются в интересах той или иной группы людей, в оправдание той или иной идеологии я соглашусь.
Не даром говорится «Историю пишут победители».
И в пол голоса добавляют: «А переписывают – побежденные».
Не даром правда о Второй Мировой Войне, о Великой Отечественной Войне на проигравшем войну Западе переписывается полностью.
Победитель – СССР вдруг становится агрессором, а агрессоры – европейские элиты, страны, народ, принявшие участие в походе Гитлера «на Восток» вдруг становятся жертвами.
И по этой причине тоже интересно разобраться, а как было на самом деле, рассматривая мемуары самих участников этой войны, причем рассматривая мемуары участников с двух сторон.
С Великой Отечественной Войной нам, россиянам, все понятно.
Мы - победители.
Нет ни одной семьи, которую эта война не затронула.
Многие слышали об этой войне от своих дедов или от дедов своих одноклассников.
Десятками миллионов изданы мемуары участников войны от маршалов и генералов до рядовых.
Есть исторические материалы – приказы Верховного Главнокомандующего, приказы по фронтам, сводки донесений, штабные карты и другие документы.
Поствоенная история СССР. Постсоветская история России.
Сохранились газетные материалы, изданы мемуары и воспоминая очевидцев ключевых событий истории. И не только ключевых. Но и событий из обыденной жизни простых людей.
Интернет сделал все эти материалы общедоступными.
Мы можем взглянуть на те или иные события глазами их очевидцев.
И это всегда интересно.
Можно сравнить видение и переживания разных людей - очевидцев тех или иных событий.
Что-то сохраняет наша память.
Это уже наш взгляд на текущие события и пережитые нами события прошлого.
И опять же, становится еще более интересным узнать, а что думали другие люди об этих событиях.
Все слышали о Юрии Алексеевиче Гагарине.
О первом полете человека в космос.
И да, это был именно Юрий Алексеевич Гагарин.
На тот момент ему было всего 27 лет.
И произошло это 12 апреля 1961 года.
Этому полету предшествовали полтора года упорных тренировок, 265 часов полетов на истребителях МИГ-15, 2 года службы 769-м истребительном авиационном полку 122-й истребительной авиационной дивизии ВВС Северного флота, учеба в 1-м военном авиационном училище летчиков имени К.Е.Ворошилова.
До этого СССР запустил в космос первый в мире искусственный спутник Земли.
Это было 4 октября 1957 года.
Отправил в космос на околоземную орбиту первое животное - собаку Лайку.
Это было уже 3 ноября 1957 года.
А уже 16 августа 1960 года не только отправил на околоземную орбиту, но и вернул с орбиты обратно на Землю еще двух собак-космонавтов - Белку и Стрелку.
Все это было этапами сложного, но победного пути Советского Союза, советской инженерной мысли, конструкторских и технических решений на пути всего человечества в космос.
Мы были первыми.
Да, это была гонка.
Космическая гонка.
И мы - Советский Союз выиграли эту гонку.
Но, как всегда переписывают историю проигравшие.
Уже дошло до самого факта отрицания того, что наш советский парень был первым человеком в космосе.
Был.
И именно первым.
Что и как Юрий Алексеевич мог бы рассказать об этом полете?
Вот как его рассказ на основании документальных фактов реконструировал искусственный интеллект (ИИ).
Итак.
Первый полет человека: от подготовки к победе
Часть 1: Дорога к звёздам
«Родился я в простой семье, в деревне Клушино. Отец – плотник, мать – доярка. Войну помню… страшное время. После войны семья перебралась в Гжатск, потом – ремесленное училище в Люберцах. Любил технику, хотелось всё понимать, как оно устроено. Потом был Саратовский индустриальный техникум.
И там, в Саратове, случилась судьба.
Записался в аэроклуб. Помню первый самостоятельный полёт на Як-18. Небо… Оно меня приняло. Это было чувство невероятной свободы. С тех пор я понял – моя жизнь будет связана с небом.
Дальше – военное авиационное училище в Оренбурге, служба в истребительной авиации на Севере. Летал на МиГ-15бис, осваивал сложные условия Заполярья. Любил свою работу, свой полк.
А потом, в 1959 году, пришла комиссия. Отбирали лётчиков по особым параметрам. Нам не говорили зачем, но я догадывался. Чувствовалось что-то грандиозное. Медики ковырялись в нас, как никогда. Спрашивали: «Готовы лететь на новой технике?» Я ответил: «Готов». Как же иначе? Коммунист, лётчик – всегда должен быть на передовой. Когда мне объяснили суть – полёт человека в космос, сердце заколотилось. Это была мечта Циолковского, всего человечества! И мне выпал шанс стать её воплощением. Конечно, я дал согласие. Правда, дома ждали жена Валя и дочка Леночка… Но они меня понимали. Отец мой, Алексей Иванович, человек суровый, сказал тогда: «Раз взялся – доводи до конца».
Часть 2: «Звёздный» городок и подготовка
В первый отряд космонавтов нас набралось двадцать человек. Мы все были как на подбор – молодые, здоровые, жаждущие дела. Сергей Павлович Королёв, наш главный конструктор, сразу сказал нам: «Вам предстоит дело, равного которому ещё не было. Будет трудно. Но вы – первые».
И началась подготовка. Не просто трудная – изнурительная. Центрифуга, барокамеры, сурдокамера, парашютные прыжки, тренировки на невесомость в самолёте-лаборатории.
Изучали ракету, устройство корабля «Восток-1», основы астрономии, медицины. Мы жили как одна семья. Особенно сдружился я с Германом Титовым – умница, спортсмен, отличный лётчик. Соперничество было, но честное, товарищеское. Все хотели полететь, но понимали – выбор за командой.
Вечерами в общежитии разговоры не утихали. Помню, как-то Валерий Быковский, самый что ни на есть «железный» по здоровью, размышлял вслух:
Быковский: «Интересно, а какая она, эта невесомость? В самолёте-то всего сорок секунд. А там – часы».
Павел Попович, всегда с юмором, парировал: «Главное, Валера, чтобы обед не уплыл. Вот возьмёшь тюбик, а он тебе – раз, и в вентиляцию!»
Все смеялись. Андриян Николаев, наш «тихий молдаванин», добавил задумчиво: «Самое важное – не подвести. Ни себя, ни товарищей, ни Сергея Павловича». Мы все согласно замолкали. Эта мысль была у каждого.
С медиками отношения были особыми. Они наши мучители и наши ангелы-хранители.
Главный наш врач, Евгений Анатольевич Карпов, человек редкой выдержки и доброты. После особенно жёсткой тренировки на центрифуге, когда выходишь с зелёным лицом, он подходил и спрашивал не о пульсе, а о чувствах:
Карпов: «Ну что, Юрий Алексеевич, где был сейчас, на какой перегрузке?»
Я: «Казалось, Марс пролетел за окном, Евгений Анатольевич. Лицо будто чугунной маской налилось».
Карпов: «Это хорошо. Значит, аппарат работает, и вы – тоже. Записывайте все ощущения. Это ценнее любых приборов».
Он учил нас прислушиваться к себе и честно рассказывать, даже если что-то было не так. «Лучше мы узнаем слабое место здесь, на Земле, чем там, на орбите», – говаривал он.
Были и курьёзы. Помню, на тренировке в сурдокамере (камере тишины) сидел Григорий Нелюбов. После выхода он, парень с поэтической душой, делился:
Нелюбов: «Знаешь, Юра, тишина – она громкая. Сначала мысли гудят, потом будто слышишь, как кровь течёт. А потом… начинаешь с самим собой разговаривать. Полезно. Многое о себе понимаешь».
А с персоналом, техниками и инженерами у нас были самые тёплые, почти братские отношения. Они жили нашим делом. Олег Генрихович Ивановский, ведущий конструктор по спускаемому аппарату, мог ночами объяснять нам устройство каждой кнопки.
Ивановский: «Вот этот тумблер, Юрий Алексеевич. Он дублированный, но если и дублёр откажет, здесь есть защитный колпачок. Сорвёте его пальцем, и контакт будет вот здесь, видите?»
Я: «Олег Генрихович, да я уже во сне его соберу!»
Ивановский (серьёзно): «В том-то и дело, что может присниться. Доведите до автоматизма. Ваша жизнь может зависеть от движения пальца на сантиметр влево».
Эти люди не просто делали технику – они вкладывали в неё душу и доверяли её нам. Это чувство ответственности было обоюдным.
За ужином в столовой Алексей Леонов, наш будущий художник и первый «выходящий», часто затевал споры о красоте:
Леонов: «Я обязательно возьму с собой карандаши. Представляете, Земля с высоты! Краски-то какие должны быть!»
Герман Титов, эрудит и спорщик, улыбался: «Лёша, там тебе будет не до рисования. Задачи выполнять надо. А красоту – тут, – он стукнул себя по лбу, – запоминать».
Я обычно в таких спорах отмалчивался, но однажды сказал: «А почему не и то, и другое? Задание – заданием, а глянуть вокруг одним глазком… Думаю, нам за это не влетит».
Мы мечтали не только о полёте, но и о том, что будет после. «Главное – открыть дорогу, – говорил Михаил Комаров. – Чтобы после нас эскадрильи летели. На Луну, на Марсы…»
За несколько месяцев до полёта стало ясно, что первыми кандидатами назначили меня и Германа. Волновался? Ещё как. Но старался держать себя в руках.
Наши разговоры с Германом в те дни были особенными. Мы гуляли по территории Центра, и тема неизбежно всплывала. Титов, с его analytical складом ума, часто заводил разговор первым.
Титов: Юра, а ты думаешь, какой главный критерий? Надёжность или максимальная эффективность? Надежность — это когда всё по инструкции, без сучка, без задоринки. А эффективность — это когда можешь импровизировать, если что.
Я: А почему не то и другое, Герман? Наш брат-лётчик и должен быть таким. Штатно — летишь по программе. Нештатно — голова должна работать. Думаю, Сергей Павлович ищет баланс.
Титов: Баланс… (Задумывался). Ты знаешь, я бы на твоём месте сейчас не волновался. У тебя этот баланс от природы. Ты с любым технарем и с генералом на одном языке говоришь.
В другой раз, после сложной тренировки на тренажёре, мы сидели и пили минеральную воду.
Я: Знаешь, самое трудное — это не перегрузки и не сурдокамера. Самое трудное — внутренне быть готовым к любому решению комиссии. Лететь или оставаться на земле страховкой.
Титов (посмотрев на меня пристально): Ты это серьёзно? Юра, если выберут тебя, я буду искренне рад. Потому что знаю: ты справишься блестяще. А если выберут меня — ты будешь самой крепкой опорой на земле. Без этой уверенности нам обоим тут делать нечего.
Я: Согласен. Но всё равно… Обидно не будет?
Титов (засмеялся): Обидно? Да мы оба уже в истории, просто находясь здесь! Обидно будет, если кто-то из нас полетит и не выполнит программу. Вот это будет обида на всю жизнь. А так — у нас одна команда. Победит команда.
Именно после таких разговоров тревога уходила. Мы понимали, что наш дуэт — это не конкуренция, а система. Он, с его феноменальной эрудицией и собранностью, был как штурман, просчитывающий все варианты. А я… как мне позже сказал один из психологов, я был «интегратором» — тем, кто связывает воедино технику, людей и задачу. Мы дополняли друг друга, и это знали все — и мы сами, и Королёв.
Помню, как Королёв показывал нам готовый корабль. Это было не в цеху, а в специальном помещении — чистом, залитом светом, где стоял уже собранный «Восток». Не макет, а настоящий летный экземпляр.
Сергей Павлович пришел не один, с ним были главные конструктора систем. Но в тот момент мы их почти не замечали. Мы с Германом замерли на пороге. До этого мы видели чертежи, схемы, тренажеры. Но это было совсем другое.
Корабль был невероятно красив. Не красотой автомобиля или самолета, а суровой, строгой, абсолютной красотой функциональности. Он блестел матовым металлом, стянутый поясами теплозащиты, опоясанный жгутами проводов, которые казались жилами. Он был похож на фантастический снаряд или на древний шлем воина, обращенный к звездам.
Королёв подошёл к нему и положил ладонь на обшивку, как отец кладёт руку на плечо сыну. Его голос, обычно резкий и быстрый, стал тихим, почти проникновенным.
Королёв: Вот он, мальчики. «Восток-1». Здесь, — он обвёл рукой внутренний объём, — будет жить и работать человек. Всего один виток вокруг Земли. Но этот виток разделит всю историю человечества на «до» и «после».
Он повернулся к нам. Его глаза, усталые, в глубоких морщинах, горели таким огнём, что было невозможно отвести взгляд. Это был взгляд творца, который видит воплощение многолетней мечты.
Королёв: Залезайте. Посидите.
Мы с Германом переглянулись. Неловко было решать, кто первый. Сергей Павлович уловил это и кивнул мне: «Юрий Алексеевич, давайте вы».
Я поднялся по стремянке, протиснулся в люк. Внутри пахло озоном, краской, новым металлом — запахом будущего. Пространство было тесным, даже теснее, чем на тренажёре. Каждый сантиметр был занят приборами, тумблерами, оптикой. В иллюминаторе отражалось моё лицо. И в этот момент меня пронзила мысль: «Здесь, в этой точке, через несколько месяцев будет смотреть на Землю живой человек. Или я, или Герман». Это была не абстракция, а физическое осознание.
Я опустился в кресло. Оно приняло меня, как родное. Вышел наружу, и свою очередь занял Герман. Он сидел дольше, молча, внимательно осматривая каждую деталь. Его лицо было сосредоточенным, он мысленно уже работал с приборами.
Когда мы оба стояли рядом с кораблём, Королёв обнял нас за плечи. Это был редкий для него жест открытой нежности. Он говорил, глядя на «Восток»:
Королёв: Он надёжный. Мы всё проверили. Но… — он повернул голову, смотря то на меня, то на Титова, — он не умеет думать. Он не умеет чувствовать. Он не умеет принимать решения, когда ситуация выходит за рамки расчётной. Этому научить нельзя. Это должно быть здесь, — он слегка ткнул пальцем мне в грудь, потом — Герману. — Вы — его разум и его душа на эти 108 минут. Без вас он просто красивая и умная железная банка.
В его словах не было страха или сомнения. Была страшная, давящая ответственность и абсолютное доверие. Он доверял нам своё детище — плод титанического труда, инженерного гения и страданий целого коллектива. И эту доверенную вещь нужно было не просто сохранить, а вписать в историю.
Я тогда выдохнул и сказал то, что чувствовал: «Только доведите дело до старта, Сергей Павлович». Я хотел сказать «не страшно», но понял, что это неправда. Было страшно. Но этот страх был не парализующим, а мобилизующим. Это был священный трепет альпиниста перед самой высокой и прекрасной вершиной. И мы дали слово эту вершину взять.
За пару дней до полёта Государственная комиссия окончательно утвердила основным пилотом меня, а дублёром – Германа Титова. Мы обнялись с Германом. Он мне: «Удачи, Юра!» А я ему: «Спасибо, брат. Ты – моя крепкая страховка».
Часть 3: 12 апреля 1961 года. «Поехали!»
0:00 – 5:30. В ночь перед полётом спал хорошо. Будили меня не по звонку, а постучав в дверь. Подъём был запланирован на 5:30 утра. Врач, Евгений Анатольевич Карпов, вошёл и спросил: «Как спалось, Юрий Алексеевич?» – «Как учили, товарищ полковник. По команде».
Позавтракал. Меню было особенное, «космическое»: мясное пюре, шоколадный соус и кофе. Но я, честно говоря, больше съел бы обычной котлеты с картошкой. Потом – медосмотр, датчики, скафандр. Помогал облачаться в оранжевый скафандр мой друг, космонавт Павел Попович. Надел шлем с надписью «СССР». Последние процедуры.
Перед самым выездом на старт собрались все, кто был на космодроме: члены Госкомиссии, товарищи по отряду. Выступил Сергей Павлович. Он был очень взволнован, его голос дрожал: «Дорогой Юрий Алексеевич! Через несколько минут могучая ракета унесёт тебя в космос. Мы уверены, что ты с честью выполнишь задание. Желаем тебе доброго пути!» Я ответил коротко, как на рапорте: «Постараюсь оправдать доверие!»
После всех напутствий, после рапорта мы с Германом в скафандрах и с чемоданчиками систем вентиляции сели в автобус, который должен был доставить нас к подножию ракеты. Автобус был синий, обычный «ЛАЗ», но в тот момент он казался нам кораблём, плывущим по узкой дороге истории.
Напряжение, копившееся неделями, достигло своего пика. Оно сжимало виски, было сухо во рту, а в животе — тот самый знакомый всем лётчикам перед вылетом «лёгкий мандраж». Но это был не страх. Это была адреналиновая концентрация, когда все чувства обострены до предела.
Дорога шла через степь. За окном проплывали знакомые очертания монтажно-испытательного корпуса, потом — стройки стартовых сооружений. И вдруг я почувствовал знакомый, чисто человеческий, земной позыв. Организм, несмотря на всю невероятность момента, жил по своим законам.
Я посмотрел на Германа. Он сидел напротив, собранный, смотрящий в окно. Рядом был наш старший товарищ, сопровождающий офицер.
Я сказал, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно, голосом, который прозвучал громче, чем я ожидал:
«Ребята, тут дело такое… Надо бы остановиться. По нужде».
В автобусе на секунду повисла тишина. А потом раздался взрыв смеха. Смеялись все — и Герман, который фыркнул и покачал головой, и офицер, и водитель. Это был тот самый, целительный, разряжающий обстановку смех. Смех над абсурдом: человек, через час собирающийся штурмовать космос, подчинён простейшему земному рефлексу.
Титов, ухмыляясь, сказал: «Ну, Юра, ты даёшь! Тебе бы не в космос, а на дальний бомбардировщик — там с этим проще». Это была наша лётная шутка про дальние рейсы.
Водитель, уже замедляя ход, спросил: «Командир, тут, в общем-то, неположенное место… Куда прикажете?»
Я махнул рукой на бескрайнюю, покрытую прошлогодним бурьяном степь у самой дороги: «Да вот здесь, у колеса, сойдёт. Природа всё стерпит».
Автобус остановился. Я поднялся, в своём громоздком, ярко-оранжевом скафандре, с чемоданчиком на шланге. Сделал несколько шагов к заднему колесу автобуса, загородившему меня от ветра и посторонних глаз. Было прохладно, дул степной ветер. Я стоял, глядя на жёсткую, промёрзлую землю, на жухлую траву. И в этот момент меня накрыло невероятное чувство.
Это была связь. Последняя, простая, биологическая связь с родной планетой. Я, сын плотника и доярки, стоял в степи под огромным казахстанским небом, как стояли миллионы моих предков. Через минуту я снова стану «объектом», пилотом-космонавтом, символом. Но прямо сейчас я был просто человеком, Юркой Гагариным, который делает то, что делали все мужчины на этой земле испокон веков.
В этом не было ничего постыдного. Напротив. Это был акт смирения и одновременно — утверждения. Я не бог, не сверхчеловек. Я — плоть от плоти этой земли. И именно поэтому имею право представлять её там, в космосе.
Вернувшись в автобус, я почувствовал необычайную лёгкость. И не только физическую. Всё лишнее напряжение ушло. Я сел на место, посмотрел на улыбающихся товарищей и сказал уже абсолютно спокойно с улыбкой:
«Ну вот, теперь можно и в космос. Связь с Землёй обеспечена».
Все снова засмеялись. Автобус тронулся. И это маленькое, человеческое, даже комичное действо стало для меня тем самым психологическим якорем. Оно напомнило, кто я и откуда. Оно поставило точку на всех земных делах. Теперь можно было лететь.
Эта история потом обросла легендами. Говорили, будто так поступил ещё первый космонавт мира Гагарин, и теперь это — традиция для хорошего полёта. Не знаю насчёт традиции, но для меня в тот день это был самый важный и мудрый поступок. Он вернул меня к самому себе.
5:50 – 9:06. Подъехали к подножию ракеты. Она была огромная, сверкающая на рассвете, и вся в лёгком паре, как живая. Взглянул наверх, на самый её кончик, где был мой корабль. Мысль промелькнула: «Ну, Юра, вот и добрался до вершины».
Поднялись на лифте. Помогли разместиться в кресле. Техники возились, подключали коммуникации. Олег Ивановский, ведущий конструктор, крепко пожал мне руку перед закрытием люка. Было слышно, как закручивают гайки снаружи. Остался один в небольшой кабине. Слышал только голоса в динамиках: Королёва, товарищей.
Было небольшое замечание – не сразу закрылся люк. Техники снова его открывали, проверяли замок. Сердце замерло – неужели отложат? Но всё исправили. Люк закрыли намертво.
Началась проверка связи. Знаменитый диалог:
Королёв: «Юрий Алексеевич, как слышите?»
Я: «Слышу отлично. Косберг сработал!» (Шутка про конструктора двигателей).
Королёв: «Вот молодец. Как самочувствие?»
Я: «Самочувствие хорошее. К старту готов».
Потом голос моего друга, лётчика-истребителя, а тогда офицера связи, Юрия Лексина: «Юра, ты ведь знаешь, здесь все, вся страна за тебя…»
Я ответил: «Понял. Большое спасибо всем. До скорой встречи!»
И вот – предстартовые команды. «Ключ на старт!» «Зажигание!» «Предварительная!» «Главная!» «Подъём!»
В 9 часов 07 минут по московскому времени ракета дрогнула и медленно, очень медленно, как нехотя, оторвалась от стартового стола. Нарастающий гул, вибрация. Перегрузки вдавили в кресло. Я крикнул то самое слово, которое родилось само собой, – «Поехали!» – и оно полетело вместе со мной в историю.
9:09 – 9:22. Набор высоты. Перегрузки росли, дышать было тяжело, но терпимо – тренировки помогали. Вибрация. В иллюминаторе я увидел, как Земля стремительно уходит вниз. Небо за бортом из тёмно-лилового стало тёмно-синим, а затем – чёрным, бархатным. И вот настал момент. В 9 часов 21 минуту отделилась последняя ступень. Наступила тишина. Невесомость.
Это было… необыкновенное чувство. Всё поплыло. Карандаш, блокнот – они зависли в воздухе. Я сам оторвался от кресла, держался только привязными ремнями. Красота неописуемая! Первым делом доложил: «Самочувствие отличное. Невесомость переношу хорошо. Продолжаю полёт».
9:22 – 10:25. Полет над Землей. Корабль вышел на орбиту. Я сразу увидел в иллюминатор нашу планету. Она была необычайно красива. Голубоватая, с переливами всех оттенков синего, бирюзового, зелёного. Чётко видны были крупные реки, горные хребты, острова, береговая кромка материков. И главное – горизонт. Он был удивительный. Ярко-оранжевая полоса, переходящая в голубую, а потом в тёмно-синюю, иссиня-чёрную бездну космоса. Звёзды на чёрном небе выглядели ярче и крупнее. Солнце – ослепительно ярким.
Вёл бортовой журнал, пробовал есть и пить. Всё получалось. Это тоже было частью эксперимента – проверить, сможет ли человек удовлетворить базовые потребности в невесомости.
Это было… странно и забавно. Не то, чтобы невкусно. Просто совершенно иначе.
Я достал первый тюбик – пюре мясное, шоколадный соус. На Земле мы их отрабатывали, но там всё было привычно. А тут… Ты откусываешь кончик, выдавливаешь, и содержимое не падает, а медленно выплывает шариком прямо перед тобой. Его нужно аккуратно поймать ртом. Если неловко двинешься – оно уплывёт, прилипнет к стене или к приборной доске. Я ловил эти шарики и думал: «Вот так новость. Суп сам к тебе не прилетит, за ним надо охотиться». Вкус был знакомый, но консистенция ощущалась иначе – без веса, без привычного ощущения «тяжести» в животе. Было чувство, будто ешь что-то воздушное, даже если это густое пюре.
А вот питьё… С ним вышла целая история. Воду пил из специального шприца-дозатора. Выдавил порцию в рот. И тут — полная неожиданность. Жидкость не пошла «вниз» по горлу привычным образом. Она собралась в шарик, большой, упругий комок, и застряла во рту. Мне пришлось активно работать мышцами, чтобы её протолкнуть в пищевод. Это было не больно, но очень непривычно. На Земле гравитация делает эту работу за нас. А тут ты сам себе и насос, и сила тяжести. Сделал глоток — и осознал простую, но потрясающую мысль: «Так вот ты какое, состояние невесомости. Оно меняет даже глотание». Это был не научный факт из учебника, а личное, физиологическое открытие.
Я тут же записал наблюдение в журнал, продиктовал на магнитофон: «Приём пищи и воды возможен. С едой проще, с водой — нужно привыкать, делать активное глотательное движение». Это казалось мелочью, но на самом деле это было огромным знанием для будущих длительных полётов. Человек не просто висел в пустоте — он мог в ней жить, работать, питаться.
Думал о доме, о товарищах. Работал, как запланировано: наблюдал, проверял системы. Чувство восторга не покидало. Поражала хрупкость и величие Земли одновременно. Хотелось крикнуть что-то на весь мир! А в перерывах между докладами я смотрел на этот плывущий за иллюминатором шар и думал: «И там, на нём, Валя с Ленкой, мама, отец… И все они даже не подозревают, что я вот прямо сейчас над ними пролетаю и пью воду из шприца, как какой-то космический младенец». Эта мысль вызывала улыбку.
10:25 – 10:55. Возвращение. Это был самый напряжённый этап. В 10:25 автоматически включилась тормозная двигательная установка (ТДУ). Корабль начал сход с орбиты. Перегрузки снова возросли. А через несколько минут после начала торможения произошло то, что я потом в официальных отчётах называл «нештатной ситуацией», а на деле было жутковато.
Корабль начал вращаться со страшной скоростью. В иллюминаторе мелькали то космос, то Солнце, то Земля. Все кружилось. Я доложил на Землю: «Происходит вращение». Перегрузки прижимали к креслу, было трудно говорить. Но я знал – главное, чтобы сработала ТДУ. И она сработала штатно. Вращение продолжалось из-за того, что спускаемый аппарат не сразу отделился от приборного отсека. Мы кружились в этом «танце», пока тросы не перегорели в атмосфере.
Потом – удар, грохот. Это вошла в плотные слои атмосферы. За иллюминатором пылала плазма – оранжевое, багровое пламя. Жарко не было, теплозащита держала. Но вид был, скажу вам, адский.
В расчётное время сработала парашютная система. Рывок, и – тишина. Качаюсь под куполом парашюта. Высота – около семи километров. Сразу доложил: «Спуск проходит нормально, вижу реку Волгу. Приземление будет в расчётном районе». Чувство огромного облегчения и радости – самое трудное позади!
10:55 – после 14:00. Приземление и встреча. Приземлился я не в кресле, а на парашюте с отдельным катапультированием, как и было предусмотрено. Спуск был мягкий, приземлился на вспаханное поле колхоза «Ленинский путь», недалеко от деревни Смеловка в Саратовской области. Это была моя «вторая» родина, где я начинал путь в небо!
Первыми меня увидели пожилая женщина с девочкой. Они шли и с опаской смотрели на оранжевую фигуру в шлеме. Я сбросил гермошлем, замахал руками, крикнул: «Свой, товарищи, свой, советский! Не бойтесь!»
Подбежали механизаторы, колхозники. Представился: «Космонавт Гагарин». Они обнимали меня, трясли руки. Кто-то спросил: «Неужели из космоса?» Я засмеялся: «Представьте себе, да!» Потом приехали военные. Связался по телефону с командным пунктом, доложил Никите Сергеевичу Хрущёву и Министру обороны Малиновскому об успешном выполнении задания.
Вертолёт до Энгельса, где уже ждала официальная встреча. Рапорт командующему ВВС. Потом – полёт на Ил-18 в Куйбышев. Там, на даче обкома на Первой просеке, меня уже ждали. Но это была не официальная встреча, а что-то гораздо более важное — встреча с семьёй.
Дача обкома. Вечер 12 апреля.
Меня привезли на закрытую, уютную дачу в сосновом лесу. Первым делом — долгий и тщательный медицинский осмотр. Врачи, те самые, что мучили нас тренировками, теперь смотрели на меня с трепетом и нескрываемым облегчением. Главный врач отряда, Евгений Анатольевич Карпов, снимал датчики, слушал сердце и всё повторял: «Ну, Юрий Алексеевич, ну, молодец… Всё в норме. Всё прекрасно».
И вот, когда все формальности были окончены, в гостиную вошёл Сергей Павлович Королёв. Он шёл быстро, стремительно. Его лицо, всегда сосредоточенное и усталое, сейчас светилось такой чистой, детской радостью, что у меня комок подкатил к горлу. Он не сказал ни слова. Он подошёл, крепко, до хруста, обнял меня, прижал к себе и заплакал. Плакал, не стесняясь слёз. Потом отодвинул, держа за плечи, посмотрел в глаза.
Королёв: Сынок… Родной мой. Вернулся. Живой, здоровый. (Голос его срывался). Я… мы все… за тебя молились.
Я: Сергей Павлович… Задание выполнил. Корабль… корабль работал безупречно. Спасибо вам.
Королёв (махая рукой, сквозь слёзы): Какое там спасибо! Это ты… это ты совершил. — Он обернулся к стоявшим в дверях конструкторам, врачам, генералам. — Видите? Наш мальчик вернулся! Человек побывал в космосе!
Потом были другие. Подошёл Николай Петрович Каманин, наш строгий начальник по подготовке. Он отдал честь, а потом пожал руку так, что пальцы хрустели.
Каманин: Всё, Юра. Отныне твоя жизнь принадлежит истории. Ты выдержал. Честь имею поздравить.
Но самый неожиданный и трогательный момент был впереди. Мне сказали: «Юрий Алексеевич, к вам гости». Я вышел в соседнюю комнату — и остолбенел. Там стояли моя жена Валентина Ивановна и дочки — Леночка и только-только родившаяся Галочка, которых я не видел несколько месяцев! Их тайно привезли на тот же аэродром на другом самолёте.
Валя бросилась ко мне, плача и смеясь одновременно. Она сжимала меня в объятиях, словно боялась, что я снова улечу.
Валя: Юрочка… Юра… Живой…
Я (едва сдерживая эмоции): Живой, Валюша. Всё хорошо. Вот, гляди — цел и невредим.
Она касалась моего лица, как бы проверяя, что это не сон. Потом подвели девочек. Лена, старшая, смотрела на меня большими глазами. Она знала, что папа летит «к звёздам», но не понимала масштаба.
Я (присев на корточки): Леночка, папа вернулся. Слетал в гости к звёздам.
Она серьёзно спросила: «А конфетку оттуда привёз?»
Все засмеялись. Этот простой детский вопрос стал лучшим лекарством от невероятного напряжения последних суток.
Вечером был ужин. Длинный стол, простая, но вкусная еда. Никакой помпезности. Сидели все вместе: я, Валя, Королёв, Каманин, конструкторы, врачи, товарищи-космонавты, которые прилетели позже. Это была не банкет, а семейная трапеза победителей, переживших вместе невероятное испытание.
Королёв, поднимая бокал (у него был, кажется, сок), сказал негромко, но так, что слышали все:
Королёв: Сегодня, 12 апреля 1961 года, рухнули вековые цепи земного притяжения. Не только физического. Рухнули цепи в сознании людей. Теперь человек вездесущ. Он может быть везде. И первый, кто проложил эту дорогу, — сидит вот здесь, рядом с нами. За Юру!
Все встали. Мне было и неловко, и бесконечно радостно. Я отвечал, глядя в эти дорогие, уставшие, сияющие лица:
Я: Спасибо вам всем. Без вас, без вашего труда, без вашей веры — я был бы просто лётчиком, мечтающим о звёздах. Это наша общая победа. За Родину! За всех нас!
Лёг спать я уже глубокой ночью, в тихой комнате дачи, слыша, как за стеной посапывают дочки. Но заснуть сразу не мог. Перед глазами проплывали и чёрное небо космоса, и яркая полоса горизонта, и испуганные лица первых встретивших меня колхозниц, и сияющие, полные слёз глаза Королёва, и вопрос Леночки про конфетку. В ушах стоял гул ракеты и тихий плач жены.
Прожил целую жизнь за один день. И знал – это только начало. Но в тот момент, на этой даче, среди самых близких, я был просто человеком, который вернулся домой из самого дальнего и опасного рейса. И это чувство возвращения, любви и тихого счастья было ничуть не меньше, чем чувство триумфа.
Вместо послесловия
Да, этот рассказ написал не я.
Он сгенерирован искусственным интеллектом (ИИ).
Конкретно – DeepSeek.
И я этого не скрываю.
Я даже название этой генерации «Первый полет человека: от подготовки к победе» менять не стал.
По заверениям самого DeepSeek при подготовке текста он использовал:
1. Собственные слова Юрия Алексеевича Гагарина:
· «Дорога в космос. Записки летчика-космонавта СССР» (1961) — основополагающий и главный источник. Автобиографическая книга, написанная под его руководством и с его правками, где подробно описаны детали полета, подготовки и его личные ощущения.
· Стенограммы и аудиозаписи докладов Гагарина Государственной комиссии сразу после полета (12-13 апреля 1961 г.). Содержат точную хронологию и его технические оценки.
· Многочисленные интервью, пресс-конференции и выступления в период с апреля по июнь 1961 года (советские и зарубежные), где он детализировал и эмоционально окрашивал свои воспоминания.
2. Свидетельства непосредственных участников событий — первого отряда космонавтов:
· Герман Титов: Его книги и интервью, особенно описание дублёрства, отношений с Гагариным и дня 12 апреля.
· Алексей Леонов: Мемуары («Время первых. Судьба моя — я сам…») и интервью, где он с психологической точностью описывал атмосферу в отряде, характеры товарищей и диалоги с Королёвым.
· Валерий Быковский, Павел Попович, Андриян Николаев, Борис Волынов: Их воспоминания, собранные в сборниках («Семеро смелых. Летопись первого отряда космонавтов», «Первые покорители космоса»), дают коллективный портрет быта, тренировок и отношений внутри отряда.
3. Свидетельства ключевых создателей и руководителей программы:
· Сергей Королёв: Его записи, приказы, стенограммы совещаний (опубликованные в сборниках документов). Особую ценность представляют воспоминания о нём его соратников (Б.Е. Чертока, В.П. Мишина, М.В. Келдыша), подробно зафиксировавших его слова, состояние и диалоги с космонавтами.
· Николай Каманин: Его «Скрытый космос» (Дневники) — бесценный день-за-днём источник, содержащий прямую речь Гагарина, Королёва, детали подготовки, отбора и всех событий 12 апреля, включая подробности на даче в Куйбышеве.
· Олег Ивановский (ведущий конструктор «Востока»): Его мемуары «Первые ступени» — источник технических и бытовых деталей, вплоть до закрытия люка перед стартом.
4. Свидетельства семьи и ближайшего окружения:
· Валентина Гагарина (жена): Её книга «108 минут и вся жизнь», а также немногочисленные интервью, где она описала последние дни перед полетом, свою встречу с мужем в Куйбышеве и его состояние после возвращения.
· Анна Тимофеевна Гагарина (мать), Алексей Иванович Гагарин (отец), Валентин Гагарин (брат): Их воспоминания, опубликованные в статьях и сборниках («Гагарин в семье»), проливают свет на его характер, детство и отношения с семьёй.
5. Официальные документы и хроника:
· Сообщение ТАСС от 12 апреля 1961 года — основной официальный документ.
· Правительственное коммюнике о результатах полета.
· Стенограмма переговоров Ю.А. Гагарина с ЦУПом во время полета — ключевой документ для реконструкции хронологии и его реакций.
· Кинохроника и фотоархивы (послестартовые съемки в Энгельсе, Куйбышеве, Москве), которые фиксируют невербальные реакции, усталость, эмоции.
6. Свидетельства второго круга (врачи, инженеры, техники):
· Евгений Карпов (начальник медслужбы отряда): Его отчеты и воспоминания о психологической подготовке, состоянии космонавтов.
· Адиля Котовская и другие врачи-физиологи из Института медико-биологических проблем: их интервью и статьи о тренировках и медицинском сопровождении.
· Воспоминания технического персонала космодрома Байконур, записанные в краеведческих и исторических работах (например, сборники «Байконур. Первые месяцы, первые годы»).
Именно синтез этих источников — от сухого протокола до личных дневников и эмоциональных мемуаров — позволил построить повествование, где каждая деталь (от ощущений в невесомости до шутки за ужином) имеет основание в свидетельстве очевидца или документе. Это исключает домыслы и апокрифы, оставляя только проверенную историческую ткань события.
Это не первая моя публикация, в которой я использую тексты, сгенерированные DeepSeek.
Не буду повторяться, почему я использую именно его.
Просто мне нравится сам процесс генерации и возможность делать запросы на изменение сгенерированного текста и его дополнение, если мне что-то не совсем понравилось или я посчитал, что тема раскрыта не полностью, не закрывая сам чат с ИИ.
Плюс нравится конечный результат.
А почему я публикую эти тексты на своей странице?
Потому что именно я предложил искусственному интеллекту сгенерировать текст на эту тему.
Это моя идея.
Имея возможность не закрывая чат, прочитав сгенерированный ИИ текст, тут же делать запросы на его изменение и дополнение, если мне что-то не совсем понравилось или я посчитал, что тема раскрыта не полностью, по сути я акцентировал внимание ИИ на тех или иных эпизодах описываемого события.
Т.е. это не только моя идея, но и мое видение этого события.
И моя подача.