— Я продала квартиру и буду жить у вас. Деньги — дочери. Ты же не против? — спокойно сказала свекровь, даже не снимая обувь
Когда входная дверь захлопнулась, я ещё несколько секунд стояла, вцепившись в ручку, словно это был единственный предмет в квартире, способный удержать меня от падения.
Она сказала это слишком спокойно.
Слишком уверенно.
Как приговор, который уже вступил в силу и не подлежит обжалованию.
— Мама уже здесь, Оля… — Дима говорил тихо, будто боялся спугнуть эту новую реальность. — Я не мог ей отказать. Она продала квартиру. Ей правда некуда идти.
Он смотрел не на меня.
Он смотрел в пол.
В тот самый участок между ламинатом и плинтусом, будто там была спрятана инструкция:
«Как пережить конец брака, не повышая голос».
Свекровь тем временем уже прошла вглубь квартиры.
Осматривалась.
Как хозяйка.
— Здесь мы поставим мой шкаф. Этот стол лучше убрать. А диван… слишком мягкий, у меня спина, — сказала она буднично, словно мы обсуждали перестановку мебели, а не мою жизнь.
Я медленно сняла куртку.
Сердце билось где-то в горле.
— Подожди… — наконец выдавила я. — Ты продала квартиру… и отдала деньги дочери?
— Конечно, — она повернулась ко мне и улыбнулась. — А что тут такого? Дети — это главное. А вы молодые, вам не сложно меня приютить.
Приютить.
Как котёнка.
Как временную проблему.
Как старый чемодан без ручки.
— Дима… — я повернулась к мужу. — Ты знал?
Он кивнул.
— Она сказала, что так будет правильнее. Деньги Лене, а жить — с нами. Мама одна, Оль…
Я рассмеялась.
Резко.
Ненормально.
— А я? — спросила я. — Я кто в этой схеме?
Свекровь тяжело вздохнула, словно я задала глупый вопрос.
— Ты жена моего сына. Значит, семья. В семье все помогают друг другу.
В прихожей повисла тишина.
Такая плотная, что, казалось, если хлопнуть дверью — она треснет.
Я вдруг поняла страшную вещь:
меня уже не спрашивают.
Первые дни ада
Она встала на следующий день в шесть утра.
Гремела кастрюлями.
Комментировала всё.
— Оля, ты неправильно солишь.
— Дима, ты худой, она тебя не кормит?
— Зачем вам столько подушек? Пыль собирают.
Моя квартира переставала быть моей.
Через неделю она уже:
• перекладывала мои вещи
• выкинула мои старые фото
• повесила свои иконы
• называла кухню «нашей»
А Дима…
Он молчал.
Когда я пыталась поговорить, он говорил одно и то же:
— Потерпи. Она же мама.
А я кто?
Мебель?
Однажды я вернулась с работы и не нашла своё платье.
— Я отдала его соседке, — спокойно сказала свекровь. — Тебе всё равно не идёт, ты поправилась.
Что-то во мне надломилось.
Я закрылась в ванной и плакала, прижимая полотенце ко рту, чтобы никто не слышал.
Я чувствовала себя гостем.
В собственном доме.
В собственной семье.
Точка невозврата
Вечером я услышала разговор.
— Дима, я думаю, что Оле лучше поискать работу с меньшей нагрузкой. Женщина должна быть дома. Я за тобой присмотрю, а она… ну, ей полезно будет подумать.
— Мам, ну… — он замялся.
— Я всё делаю для тебя, сынок. Я же ради вас квартиру продала.
Ради вас.
Я вышла на кухню.
— Ради нас? — спросила я спокойно. — Или ради Лены?
Свекровь вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.
— Не смей так говорить. Я пожертвовала всем.
— Нет, — сказала я. — Вы переложили ответственность. И решили, что я обязана за это платить.
Дима смотрел на меня, как на чужую.
— Оля, зачем ты начинаешь?
И в этот момент я поняла:
меня здесь больше нет.
Мой ход
Через два дня я собрала документы.
Через три — подала заявление.
— Ты что делаешь? — Дима был растерян.
— Возвращаю себе жизнь, — ответила я.
Свекровь кричала.
Плакала.
Говорила, что я разрушила семью.
— Ты эгоистка! — кричала она.
Я впервые улыбнулась.
— Нет. Я просто больше не удобная.
Я съехала.
Через месяц Дима позвонил.
— Мама говорит, что ей тяжело. Может, ты вернёшься?
Я посмотрела в окно.
— Пусть Лена поможет. Ведь ради неё всё и было, правда?
Он молчал.
А я нажала «сбросить».
Послесловие
Иногда любовь — это не терпение.
Иногда любовь — это уход.
Я потеряла мужа.
Но вернула себя.
И знаете…
Это была честная сделка.