Хотя Соединённые Штаты на протяжении всей Холодной войны вели политику стратегического сдерживания Советского Союза и объективно способствовали ослаблению советской системы (в том числе навязыванием «гонки вооружений»), сам характер и масштаб распада СССР оказались неожиданными как для американских стратегов, так и для западного экспертного сообщества в целом.
Американская стратегия исходила из того, что в условиях ресурсного превосходства Запада и внутренних структурных слабостей советской модели эта система рано или поздно должна была трансформироваться или даже потерпеть крах.
Однако форма этого краха и его последствия оставались предметом предположений, а не твёрдых прогнозов.
В американских документах периода Холодной войны СССР рассматривался прежде всего как стратегический соперник, чьё влияние необходимо сократить до «безопасных для США масштабов» и побудить отказаться от идеологической экспансии (разумеется, от своей идеологической экспансии Штаты отказываться не собирались).
Уже в документе Совета национальной безопасности 1948 года «Задачи США в отношении СССР» именно эти две цели формулировались как конечные ориентиры американской политики.
Они затем воспроизводились в различных стратегических доктринах и аналитических материалах, но нигде не предполагали столь стремительного и жесткого распада советского государства.
Даже в самых смелых оценках речь шла скорее о постепенной эрозии системы, её трансформации (здесь можно вспомнить Китай) или ослаблении глобальных позиций, но не о ликвидации самого государства как субъекта международной политики.
Распад СССР на различные национальные государства, особенно в столь короткие сроки, выходил за рамки доминировавших в США представлений о логике геополитических процессов.
Да, в американской аналитике Прибалтика традиционно рассматривалась как «слабое звено» советской системы. Кавказ также вызывал похожее мнение в силу этнополитической сложности региона.
Однако Украина почти неизменно воспринималась как неотъемлемая часть советского государства — экономически, культурно и стратегически слишком тесно связанная с Россией, чтобы её выход представлялся реалистичным сценарием.
Любопытно, что незадолго до распада СССР в «Комсомольской правде» была опубликована статья жившего тогда в США А. И. Солженицына «Как нам обустроить Россию?», где продвигались схожие нарративы.
Мол, «Кавказ и Прибалтика не нужны», а вот остальное либо слишком сильно связано с Россией (Украина, Белоруссия), либо просто «не доросло» до своего государства (Средняя Азия).
В целом предполагалось, что даже при серьёзной дестабилизации СССР сохранит «институциональное ядро» и контроль над основными территориями.
Особенно показательны оценки американской разведки конца 1980-х — начала 1990-х годов.
Даже в аналитических докладах о кризисе перестроечного режима М. С. Горбачёва в 1990 году не содержалось прогнозов о том, что уже через год Советский Союз перестанет существовать как государство.
Рассматривались сценарии ослабления центральной власти, нарастания регионального сепаратизма, трансформации федеративных отношений, но не распада страны на 15 государств.
В этом смысле распад СССР действительно можно считать «перевыполнением» стратегических ожиданий американского истеблишмента.
США стремились к ослаблению советского влияния и изменению характера советской внешней политики, но получили в результате не реформированный СССР и даже не постсоветскую конфедерацию, а исчезновение одной из двух сверхдержав как системообразующего элемента мировой политики.
Это сделало 1991 год событием, радикально изменившим саму архитектуру международных отношений — во многом неожиданно для тех, кто десятилетиями занимался стратегическим прогнозированием судьбы Советского Союза.