Деньги исчезали медленно. По купюре, по две. Я замечала не сразу – открою сервант, достану конверт, пересчитаю. И каждый раз казалось: вот же, было больше. Или нет? Может, я забыла, сколько потратила на хлеб. Или на лекарства.
Первый раз я подумала, что ошиблась. Это было три месяца назад, в октябре. Дождь барабанил по подоконнику, серый свет едва пробивался сквозь тучи. Я открыла конверт и замерла. Точно помнила – вчера было двадцать три купюры. А сегодня двадцать две. Я пересчитала ещё раз. Потом ещё. Двадцать две.
Села на диван, прижала конверт к груди. Сердце колотилось. Куда делась купюра? Я вспоминала вчерашний день. Ходила в магазин за хлебом и молоком. Платила мелочью из кошелька, не из конверта. Больше никуда не выходила. Значит, купюра должна быть на месте.
Но её не было.
Мне семьдесят два. В этом возрасте память – ненадёжная штука. Вспомнишь детство до мелочей – как пахла черёмуха у бабушкиного дома, как скрипели половицы на веранде. А что было вчера – туман. Поэтому я начала записывать. Каждый вечер открывала конверт, считала, записывала в тетрадку синей ручкой. Цифры не врут. Цифры не забывают.
Лада в эти минуты всегда садилась рядом. Не ластилась, не просила гулять – сидела напротив серванта и смотрела. Карие глаза, неотрывный взгляд. Будто охраняла что-то. Я гладила её по серой шерсти, чувствовала под пальцами старые проплешины.
– Что ты видишь? – шептала я ей.
Лада молчала. Она вообще была молчаливой собакой. Попала ко мне два года назад на передержку – знакомая попросила подержать пару недель. Потом пропала, не отвечала на звонки. А Лада осталась. Хромала на левую заднюю лапу, ела мало, не лаяла. Была рядом.
Я сначала думала отдать её в приют. Но каждый раз, когда собиралась позвонить, Лада подходила и клала морду мне на колени. Смотрела снизу вверх – долгим, внимательным взглядом. И я откладывала звонок. Ещё на день. Ещё на неделю. Потом перестала думать об этом.
Мы привыкли друг к другу. Она не требовала многого – немного каши с мясом, короткая прогулка до ближайшего сквера, место у батареи. Я разговаривала с ней по вечерам, рассказывала про день, про соседей, про то, что показывали по телевизору. Лада слушала. Иногда казалось, что она понимает каждое слово.
Особенно когда дело касалось серванта.
***
Виктор появился полгода назад. Сосед снизу, вежливый, с широкими плечами и располагающей улыбкой. Принёс хлеб как-то раз, когда увидел меня с тяжёлыми сумками на лестнице.
– Анна Степановна, вы не надорвитесь? Давайте помогу.
Помог. Донёс до двери, поставил сумки в прихожей. Отказался от чая – спешил, сказал. Но на следующий день снова постучал. Розетка у меня искрила, он слышал треск сквозь потолок. Не опасно ли? Можно посмотреть?
Я пустила его. Он быстро разобрался с розеткой, подкрутил что-то, проверил.
– Вот теперь не будет искрить. А то знаете, пожар может начаться.
Я поблагодарила, предложила чай. На этот раз он согласился. Сидел на кухне, пил из моей старой чашки с розами, рассказывал про работу. Работал грузчиком, тяжело, спина болит. Зарплата маленькая. Жена ушла год назад, забрала дочку. Теперь алименты платит.
Я слушала, кивала. Мне было его жалко. Молодой ещё мужчина, сорок пять, а жизнь так сложилась. Он благодарил за чай, уходил. Через неделю снова приходил. То кран капает, то дверь скрипит, то просто проведать.
Я привыкала к его визитам. Даже ждала иногда. В квартире было так тихо, так пустынно. А Виктор приносил жизнь – рассказы, новости, заботу. Я заваривала чай, доставала печенье. Мы разговаривали. Он всё чаще жаловался на деньги. Что не хватает, что цены растут, что жить стало труднее.
Я понимала. У меня тоже денег было немного – пенсия маленькая, тринадцать тысяч. Коммуналка забирала половину. Лекарства, еда, остальное. Но я копила. По чуть-чуть. На всякий случай. В конверте, в серванте.
Лада его не любила. Не рычала, не показывала зубы – она вообще никогда не рычала. Но когда Виктор заходил, она вставала и садилась между ним и сервантом. Сидела неподвижно. Глядела на него, не отводя глаз.
Первый раз я не обратила внимания. Второй – подумала, что совпадение. Но потом стала замечать. Виктор входит в комнату – Лада поднимается с подстилки. Виктор садится на диван – Лада занимает позицию у серванта. Всегда между ним и мебелью. Всегда спиной к серванту, мордой к нему.
– Какая верная у вас собака, – улыбался Виктор.
Я гладила Ладу по голове, чувствовала напряжение в её теле. Мышцы были натянуты, как струны. Она не расслаблялась ни на секунду, пока он был в квартире.
– Лада, иди сюда, – звала я её иногда, пытаясь отвлечь.
Она не шла. Сидела, как вросшая в пол. Наблюдала за Виктором. Он пытался её погладить пару раз – протягивал руку, ласково говорил. Лада замирала. Не рычала, не отстранялась. Просто замирала и смотрела. Виктор убирал руку.
Я думала, что она просто недолюбливает чужих. Старая собака, привыкла к тишине, к одиночеству. Виктор нарушает её покой. Вот она и выражает недовольство. Единственным способом, каким может – неотступным присутствием.
Теперь я понимала. Она не выражала недовольство. Она охраняла.
***
Сегодня утром я снова пересчитала деньги. Руки дрожали, когда я открывала конверт. Цифра в тетрадке – одна. В конверте – другая. Не хватало двух купюр.
Я закрыла глаза. Может, я ошиблась? Может, вчера неправильно посчитала? Я взяла тетрадку, пробежала глазами по записям. Нет. Всё сходилось. До сегодняшнего дня.
Горло сжалось. Значит, правда. Значит, не память подводит. Значит, кто-то берёт.
Но кто? Кто мог взять? Я живу одна. Дверь всегда на замке. Ключ только у меня. Никого не пускаю, кроме…
Виктора.
Мысль пришла сама, резкая и неприятная. Я попыталась отогнать её. Нет, не может быть. Виктор помогает. Приносит хлеб. Чинит краны. Он не стал бы. Он же хороший человек. Вежливый. Добрый.
Но деньги исчезали именно после его визитов. Я вспоминала даты в тетрадке. Каждый раз, когда пропадала купюра, накануне заходил Виктор.
Нет. Совпадение. Просто совпадение.
Лада положила морду мне на колени. Посмотрела снизу вверх – долгим, внимательным взглядом. Будто говорила: я знаю. Я всегда знала.
Я погладила её по голове. Пальцы дрожали.
***
Виктор пришёл в обед. Постучал – три коротких удара.
– Анна Степановна, можно? Хотел проверить кран, вчера слышал, капает у вас.
Я открыла дверь. Сердце билось быстрее обычного. Он зашёл, улыбнулся привычно, прошёл на кухню. Лада поднялась с подстилки и пошла за ним. Я слышала, как он возится с краном, что-то подкручивает. Звук воды. Металла о металл.
– Вот, готово, – сказал он через пять минут. – Больше не должно капать.
– Спасибо, – ответила я.
Голос звучал ровно. Будто я не подозревала ничего. Будто не пересчитывала деньги сегодня утром. Будто не дрожала, листая тетрадку.
Он вытер руки о полотенце. Посмотрел в сторону комнаты.
– Может, чаю?
– Заварю.
Я включила чайник. Руки двигались сами, привычно. Достала чашки, насыпала заварку. Виктор прошёл в комнату – он всегда так делал, садился на диван, ждал чай. Я слышала его шаги. Тяжёлые, уверенные. Потом – тишину.
Странную тишину.
Вышла из кухни. Виктор стоял у серванта. Рука его тянулась к дверце. А перед ним, неподвижно, сидела Лада.
Она не рычала. Не скалилась. Сидела и глядела ему в глаза. Неотрывно. Спина прямая, несмотря на хромоту. Взгляд твёрдый. Непоколебимый.
Виктор замер. Рука повисла в воздухе, в нескольких сантиметрах от дверцы серванта. Пальцы дрогнули. Он посмотрел на собаку. Лада не моргала.
– Что-то случилось? – спросила я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.
Он обернулся. Улыбка исчезла на секунду, потом вернулась – натянутая, неестественная. Уголки губ подрагивали.
– Да нет, просто… собака ваша странно себя ведёт.
Я подошла ближе. Лада не шевелилась. Весь её фокус был на Викторе. Будто весь мир сузился до этого момента. До этого человека. До этой дверцы серванта.
– Лада, – позвала я тихо.
Она не отреагировала. Будто приросла к месту. Будто охраняла единственное, что имело значение.
Я посмотрела на Виктора. На его лицо – располагающее, знакомое, привычное. На руки – ухоженные, с чистыми ногтями, те самые руки, что чинили мой кран, несли мои сумки. На его глаза, в которых мелькнуло что-то. Страх? Вина? Или просто раздражение, что собака мешает?
– Отойди, – сказала я Ладе.
Она не двинулась.
Тогда я сама подошла к серванту. Виктор отступил на шаг. Я открыла дверцу. Достала конверт. Белый, потёртый по краям. Я столько раз держала его в руках. Развернула.
Пусто.
Тишина стала плотной, почти осязаемой. Воздух застыл. Чайник на кухне щёлкнул, выключаясь. Где-то за стеной играло радио. А здесь, в комнате, была тишина.
Я смотрела на пустой конверт. Руки не дрожали. Странно, но не дрожали. Что-то внутри будто окаменело. Холодное, тяжёлое, твёрдое.
– Анна Степановна… – начал Виктор.
Голос у него осип. Я подняла глаза. Он стоял у стены, прижавшись спиной к обоям. Широкие плечи съёжились. Располагающая улыбка исчезла без следа.
– Положи обратно, – сказала я. – И уходи.
Слова вышли спокойными. Будто я просила его закрыть дверь. Или вытереть ноги. Обычная просьба. Ничего особенного.
Он молчал. Секунды тянулись, как часы. Я подняла глаза. Увидела, как меняется его лицо. Улыбка окончательно сползла. Плечи опустились. Человек будто уменьшился, сжался.
Он полез в карман. Достал купюры – смятые, тёплые от его тела. Положил на стол. Не в конверт – просто на стол. Они лежали кучкой, неровной, жалкой.
– Мне… мне очень нужны были деньги, – сказал он тихо. – Простите.
Я не ответила. Держала его взглядом. Он постоял ещё секунду, потом развернулся и пошёл к двери. Шаги быстрые, глухие. Прихожая. Щелчок замка. Дверь хлопнула.
Тишина вернулась.
Лада всё ещё сидела у серванта. Я опустилась рядом с ней на пол, прижалась спиной к дивану. Ноги подогнулись сами. Тяжесть в груди медленно отпускала. Будто что-то сдавливало меня изнутри, а теперь разжало пальцы.
– Ты знала, – прошептала я. – Ты всё время знала.
Лада повернула голову. Посмотрела на меня – долго, внимательно. Потом положила морду мне на колени. Я гладила её по серой шерсти, чувствовала, как дрожат мои пальцы. Только сейчас. Только когда всё кончилось.
Только когда он ушёл.
Я сидела на полу, обнимала старую собаку и понимала. Лада охраняла меня. Всё это время. Молча, терпеливо, настойчиво. Не могла укусить – слишком стара, слишком слаба. Не могла прогнать – не её это дело. Но могла стоять между ним и сервантом. Могла смотреть. Могла не пускать.
И в конце концов – она смогла показать мне правду.
***
Вечером я сидела у окна. Деньги лежали в конверте, конверт – в серванте. Всё на своих местах. Лада дремала на подстилке, тяжело дыша.
Верная.
За окном зажигались огни в соседних домах. Кто-то возвращался с работы, кто-то готовил ужин, кто-то смотрел телевизор. Жизнь шла своим чередом. А у меня в квартире было тихо. И странно спокойно.
Виктор больше не придёт. Я знала это точно. Он не постучит в дверь, не принесёт хлеб, не предложит помощь. Что-то оборвалось сегодня. Доверие? Или иллюзия доверия?
Я думала, что мне его не хватало. Разговоров, присутствия, заботы. Думала, что одиночество стало легче с его визитами. А на самом деле просто привыкла к присутствию чужого человека. К тому, что кто-то заходит, спрашивает как дела, пьёт чай из моих чашек.
Но это был не тот человек.
Лада знала с самого начала. Она видела то, что я не хотела видеть. Или боялась увидеть. Боялась снова остаться одной. Совсем одной.
Теперь я понимала – я и не была одна. Рядом была Лада. Молчаливая, терпеливая, верная. Она не приносила хлеб, не чинила краны, не рассказывала истории. Но она была настоящей. Она не врала. Не брала того, что ей не принадлежало. Просто была рядом.
Просто смотрела.
Я встала, подошла к серванту. Открыла дверцу. Взяла конверт. Пересчитала деньги – медленно, внимательно. Все купюры на месте. Я разгладила каждую, сложила аккуратно. Записала цифру в тетрадку синей ручкой.
Лада подняла голову. Взглянула на меня. Я улыбнулась ей.
– Спасибо, – сказала я.
Она моргнула. Один раз. Потом снова положила морду на лапы.
Я погладила её по голове и вернулась к окну. Темнота сгущалась. Город засыпал. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Чьи-то голоса, смех, потом тишина.
А мы были вдвоём – я и собака, которая всё понимала.
И этого было достаточно.