«Ты же женщина, потерпишь…» — сказал муж. И я молча согласилась. А зря
Я до сих пор помню тот звук.
Не крик. Не хлопок двери.
А тихий хруст внутри, будто что-то во мне надломилось навсегда.
— Ты же понимаешь… — Олег говорил спокойно. Слишком спокойно. Так говорят люди, которые уже всё решили. — Сейчас не до твоих окон. Маме важнее.
Я сидела на краю дивана, сжимая в руках конверт. В нём были деньги. Мои. С каждой зарплаты — понемногу. Я не покупала себе платьев, не ходила в кафе, не жаловалась. Я просто хотела, чтобы в доме было тепло.
Он протянул руку — уверенно, по-хозяйски — и забрал конверт.
Я не сопротивлялась.
Я тогда ещё не знала, что это был первый раз, когда я предала себя.
Холод в нашей квартире был особенным. Он не просто пробирал до костей — он учил терпению. Я просыпалась ночью от сквозняка и натягивала на себя ещё одно одеяло. Олег спал спокойно. Ему всегда было тепло.
— Ты слишком всё драматизируешь, — говорил он утром. — Женщины любят придумывать проблемы.
Женщины…
Не я.
Просто женщины. Без лица.
Тамара Павловна появилась в нашей жизни не сразу. Сначала — советами. Потом — решениями. А затем — приговорами.
— Ты должна быть благодарна, — говорила она. — Олег у меня золотой. Не каждая такого заслужит.
Я кивала.
Всегда кивала.
Когда она заходила в квартиру, я будто уменьшалась. Говорила тише. Дышала осторожнее. Она смотрела на меня оценивающе — как на вещь, которая пока ещё служит, но уже не вызывает восторга.
— Худовата ты, — бросала она. — Мужчине нужна женщина, а не тень.
И я снова кивала.
Самое страшное началось не сразу.
Постепенно.
Олег перестал спрашивать.
Он сообщал.
— В выходные едем к маме.
— Деньги пока отдавай мне, так удобнее.
— Ты слишком эмоциональна, поговорим, когда успокоишься.
Я училась молчать.
Это было проще, чем спорить.
Безопаснее.
Иногда я ловила себя на мысли, что боюсь его интонаций. Не крика — нет. Тишины после. Той самой, тяжёлой, обвиняющей.
Однажды я расплакалась на кухне. Просто так. От усталости.
— Опять слёзы, — вздохнул он. — Ну сколько можно? Ты мне всю психику ломаешь.
Я вытерла лицо рукавом и извинилась.
За слёзы.
За слабость.
За себя.
Зимой я заболела. Сильно. Температура, ломота, бессонные ночи. Я лежала, укрытая всем, что было, и слушала, как за стеной воет ветер.
— Олег… — прошептала я. — Мне правда холодно.
Он не подошёл. Не обнял. Не проверил лоб.
— Потерпи, — сказал он устало. — Ты же женщина.
Эта фраза ударила сильнее холода.
Получается, быть женщиной — значит терпеть?
Молчать?
Замерзать?
Исчезать?
Я начала замечать странную вещь:
меня больше никто не слышал.
Когда я говорила — это было «неважно».
Когда плакала — «манипуляция».
Когда молчала — «всё же нормально».
Я стала прозрачной.
Последний разговор был тихим.
— Мама считает, что ты неблагодарная, — сказал он, глядя в телефон. — И вообще… ты сильно изменилась.
Я смотрела на его профиль и вдруг поняла:
он не врёт.
Я действительно изменилась.
Я больше не хотела исчезать.
Я ушла рано утром.
Без сцены.
Без истерики.
Просто закрыла дверь и впервые за долгое время глубоко вдохнула.
Мне было страшно.
Одиноко.
Холодно.
Но не стыдно.
Сейчас я живу одна. В маленькой квартире. С новыми окнами. Иногда я плачу — по привычке. Но чаще — от облегчения.
И каждый раз, когда мне говорят:
— Потерпи…
Я отвечаю:
— Я уже терпела. Хватит.