- "Идёт бесконечное крушение всякой жизни, всякой формы, и тем не менее мир не исчезает".
- "Наносный семитизм опадёт, задавленные инстинкты проснутся, и арийская раса снова найдёт высокое единодушие в благородном воззрении на природу..."
27 мая 1912 г.
Quasi una fantasia... Мы сидели на балконе океанского парохода, который шёл к востоку,—я и Индус Г. Надо же было так случиться, что как будто созданные друг для друга, как будто рождённые вместе, точно прожившие вместе вечность,—мы встретились где-то далеко, за южным тропиком, в южной части Тихого океана. Нас сблизила общая страсть—шахматы и затем эти чудные, незабвенные, полные тёплой дружбы беседы обо всём высоком...
Заберёмся, бывало, подальше от пёстрой публики на балкон или на верхнюю площадку, любуемся широким, таинственным, таким же синим, как свод небесный, морем, среди которого, при величайшем напряжении, огромный пароход в течение долгих дней как будто не мог сдвинуться с места, не мог выйти из точно заколдованного горизонта, безбрежного, навевающего неясную печаль. После жаркого дня, когда всё пряталось и искало тени, быстро наступала ночь—изумительная ночь... Тьма и в ней неисчислимые, бесконечно далекие огни небесные, а внизу невидимый, глухо-колеблющийся и что-то шепчущий, глубоко вздыхающий океан. Величавая, эта ночь в молчании своём что-то говорила, говорила всего одну какую-то, но основную тайну. Казалось,—разгадай её, и ты поймешь всё, и все рассуждения, все разговоры окажутся ненужными... Лениво грезя о том, о сём, переживая не то сон, не то действительность, мы перекидываемся, бывало, отдельными мыслями, не утомляя себя рассуждениями, понимая друг друга с полуслова.
Расскажу, как этот язычник, окончивший, впрочем, калькуттский университет, пробовал обратить меня в своё язычество.
— Нет сомнения,—сказал мне Индус,—мы с вами когда-то встречались, в прежние наши воплощения. Даже живали вместе, были, вероятно, друзьями и, может быть, братьями... Может быть, вы были мной, а я—вами... Может быть и теперь, я и вы—одно существо...
— Скажите,—спросил я,—вы Индус по крови, но европеец по образованию,—неужели вы серьёзно верите в перевоплощение душ? В палингенезию и в так называемую Карму?
— Серьёзно верю. Да ведь и вы немножко верите, иначе не задали бы вопрос таким заинтересованным тоном. Ведь вы—ариец, стало быть сами Индус в сокровенной сущности вашего духа...Европа и Индия имеют одну душу.
— Но мы, христиане, отличаемся же чем-нибудь от буддистов и браманистов.
— Во-первых, вы плохие христиане. Сознайтесь в этом. Будьте искренними. Разве не ваш великий писатель, глубоковерующий, признал, что—«христианство не удалось»?
Я изумился, что мой друг из Индии знаком с Достоевским.
— Допустим, что так,—сказал я,— но слишком идеальные религии вообще не удаются. Разве иудейство удалось? Разве буддизм осуществлён, в его верховных идеях?
— Я говорю не про эту неудачу христианства, а про бесчисленные его отклонения от доктрины-матери. Вам, арийцам, семитический Восток пытался навязать своё религиозное миросозерцание—и не успел в этом. Вы приняли еврей-христианство. Возникал этот вопрос и наше общеарийское содержание. У каждого образованного Индуса хоть раз в жизни является вопрос—не принять ли ему христианство. Возникал этот вопрос и у меня. Но, сличая вашу веру с нашею, я кроме мифологической разницы ничего нового не нашёл. Всё благородное в христианстве—нам родное и, как многие ваши же учёные думают, оно взято от нас же. Еврейская же примесь для нас совершенно неинтересна...
— Да,—но между христианством и буддизмом та непереходимая черта, что мы—единобожники, у вас же бесчисленное множество богов.
— Разве? Вы ошибаетесь,—возразил Индус.—В нашем понимании и вы—многобожники: у вас та же верховная Троица, что и у нас. Объединяется она высшим единосущием, как и у нас. Вы сами многого не замечаете, ибо слишком привыкли к своей религии и плохо знаете другие. Но нам со стороны прекрасно видно, что вы поклоняетесь не одному Творцу, а и его творениям...
— Святым, вы хотите сказать?
— Ну да,—святым людям и святым бесплотным духам. У нас они только несколько иначе называются: гениями и богами...
— Неужели вы серьёзно верите, что есть гении и боги? Неужели вы допускаете присутствие в природе невидимых организмов, живых и сознательных, способных сообщаться с нами?..
— Да,—ответил Индус,—я в это верю...
Прекрасное и строгое лицо моего друга, слабо освещённое сиянием звёзд, само казалось призраком из потустороннего бытия.
— Как мне не верить в это,—сказал он почти молитвенным шёпотом:—взгляните в высь... взгляните кругом... Прислушайтесь к мировой тишине... Как мне не верить в духов, если вы, говорящий со мною, есть дух, и я, отвечающий вам,—тоже дух? Вы укажете на тела наши, но ведь и тела духовны... Кто знает, что они такое, откуда являются, куда исчезают? Ощутимые духи не доказывают отсутствие неощутимых. Разве вы всякую материю ощущаете? Мы едва в состоянии заметить воздух, вливающий каждую секунду необходимую нам жизнь. А ведь есть материи бесконечно более тонкие, чем воздух. Электричество, эфир,—ведь это материи. Почему не быть организмам, сотканным из неосязаемых для нас материй? Почему не допустить, что и наша сущность потому только нами не постигаема, что состоит из неуловимых для ощущения элементов? Вот почему мы, Индусы, не только верим в гениев и богов, но и сами на себя смотрим как на такие же божественные существа—вечные и бесплотные...
— И бессмертные?
— И бессмертные—в коренной своей сущности. Позвольте, да что же такое бытие, что такое этот безбрежный мир, сверкающий, потонувший в самом себе, что он такое, как не отрицание смерти? Идёт бесконечное крушение всякой жизни, всякой формы, и тем не менее мир не исчезает. Непрерывное крушение идёт ради непрерывного создания: что было, то и есть, и всегда будет. Где же вы видите смерть? Видимое становится невидимым, но тут же рядом невидимое становится видимым. Всё повторяется. Другими словами, в своей сущности всё живёт вечно.
— На наш христианский взгляд только один Бог вечен.
— Неправда, ведь и христиане исповедуют бессмертие душ.
— Не все...
— Я говорю о верующих в Бога. Христианство признаёт людей богоподобными, созданными по подобию Божию. Христианство считает людей детьми Божиими и требует называть Бога—Отцом своим. Но дети Божии суть в нашем индусском понимании—боги. Вот почему я не согласен считать христианство единобожием. Именно христианство, верующее в загробную жизнь души, оделяет эту душу божественными атрибутами—бессмертием и сознанием. Мне это чрезвычайно нравится, и я принял бы христианство, если бы не чувствовал, что в этом отношении мы—Индусы—более древние христиане, нежели вы. У нас—задолго до возникновения вашей веры существовал культ спасения и блаженства посредством воплощения Кришну. Видоизменённый этот культ повторён в своей сущности в секте буддизма. Что такое появление Будд, как не сошествие пробуждающего, божественного начала в сонный мир? Что такое погружение в нирвану, как не соединение детей Божиих с Отцом? Подобно христианам мы, Индусы, не знаем, зачем мы посланы в мир, зачем столько страданий, слёз и крови, зачем ужас умирания и чары столь обманчивой жизни?
— Но вы стремитесь к полному небытию?
Религия будущего.
Сверкающей чертой как бы раскололся свод небесный. Бесшумно пролетел где-то в огромной дали метеор и погас, на мгновение осветив вершины волн.
— Нирвана,—продолжал Индус,—небытие только в земном, телесном смысле. Она—отрицание только здешнего бытия. Она есть стремление к окончательному и уже вечному состоянию,—если хотите—к окончательному боготожеству. Богоподобие нас не удовлетворяет. Не хочется быть отделённым от Бога вовсе. Это то же, что ваш рай для праведных, но более последовательно проведённый. Рождённые должны вернуть своё рождение Отцу,—вот что такое нирвана. «Я и Отец—одно,—говорит Христос». Мы, Индусы, говорим: мы и Отец—одно, мы единосущны Отцу, мы не хотим тех граней бытия, что отделяют нас—хотя бы в воображении—от начала вещей—Брамы. Божественные, мы стремимся не только сблизиться с Божеством, но слиться с ним. Верьте, что только у великого народа могла сложиться столь грандиозная концепция.
— Да, но отречение от земного бытия кладёт печальную тень на жизнь,—заметил я.
— Вовсе нет. Печальное для вас,—нам кажется возвышенным и блаженным. Вы, христиане, к сожалению, несколько отошли от арийского корня, вы утратили истинный смысл многобожия. У нас, у Индусов, как у древних Греков и Римлян, как у Германцев и Славян, весь мир представляется воплощённым божеством, и все стихии природы обожествлены. Все явления кажутся таинственными, безмерно-великими и вечными. Вся подсолнечная—точно дымом кадильным наполнена ароматом нашего благоговейного отношения к природе. Ничто в природе нам не кажется чуждым и низким,—напротив, всё— восхитительным и волшебным. Вот почему нас невольно тянет поклоняться всему. Может быть и мы, теперешние Индусы, слишком устарели для этой наивной, свежей, как утренняя роса, впечатлительности,—но наше древнее многобожие—как и ваше—было жизненно именно как детский восторг. Неизношенные чувства благородных рас составляли как бы хор ангельский, готовый в вечном ликовании петь: свят! свят! свят! Куда ни оглянись, древнего человека всё поражало красотой и всё казалось действием каких-то благих сил. Хотелось всему молиться, пред всем изливать чувства благодарности. Бесчисленные божества полей, лесов, ручьёв, долин, морей и гор слагались в необъятную полноту Божества, ту Плерому, которую язычник называл Отцом богов. Семитический монотеизм понизил арийскую религиозность. Он сузил мир в его Божественности до одной бесплотной точки. По идее монотеизма только один Бог божествен, только Он вмещает в себе абсолютное и потому уже неощутимое для нас совершенство. Всё же то, что ощутимо, будто бы не божественно и недостойно поклонения... Именно эта милая, родная мать-Природа, сияющая красками, звуками и благоуханиями, гремящая громами и соловьиными трелями, —она будто бы не божественна! Поглядите-ка на этот могучий океан—он будто бы не божествен! Поднимите глаза к таинственным пучинам неба с вечно-мерцающими лампадами,—и они не божественны! Поглядите на прекрасные тела людей, животных, растений—они не божественны! Но, стало быть, они поганы? Стало быть, они презренны? Нет, в семье арийцев мы, Индусы, как первенцы нашей расы, остаёмся верными нашей древней вере. Сирийский монотеизм отделил творение от Творца, он как бы поссорил Создателя с Его созданиями и на всё, что составляет жизнь и радость, набросил тень отчуждения. Если только один Бог божествен, то жизнь—обман, и мир— западня, которым нет нравственного оправдания. Знаете что? Вам, христианину XX века, скажу я, брат ваш Индус, призывая в свидетели океан и небо: скоро исполнится ежедневная ваша молитва: «да придёт царствие Твое, да будет воля Твоя на земле, как на небе». Скоро божество в сознании вашем будет возвращено всей природе и снова вам будут, как древним предкам, казаться божественными все стихии мира. Наносный семитизм опадёт, задавленные инстинкты проснутся, и арийская раса снова найдёт высокое единодушие в благородном воззрении на природу...
— Вы думаете, что возможна новая религия, общая для арийцев?
— Да. Не только возможна, но неизбежна. Основным догматом её будет благоговение к видимому божеству, признание, что мир—лицо Божие...
— Едва ли эта идея удовлетворит народы. А как же быть с привычкою хотя бы вас, Индусов, к идолопоклонству?
— Она невинна, эта привычка, и по существу естественна. Идолам никто никогда не кланялся как таковым. Все мы мыслим—особенно в юности—образами, сравнениями, сходствами. Кумир не более как иероглиф божества. Кланяются не дереву, не меди, не мрамору, а философской сущности, скрытой за изображением. Образ в идоле есть лишь напоминание, причём все понимают, что идол не более похож на бога, чем буква "а" на звук "а". Идолопоклонство во всех формах есть лишь средство веры, как язык—средство разума. Совсем отказаться от идолопоклонства значит отказаться от языка веры: она делается глухонемой. Как вам известно, не одних Индусов называют идолопоклонниками, —так же ведь и вас, христиан, называют Евреи и магометане. Но они ошибаются. Отбросив золотого Аписа, сами Евреи кумиром своим сделали скинию завета, окружённую золотыми херувимами. Они сделали для себя идолом Тору, писанный закон. Они сделали кумиром священную пустоту храма, наполненную «славой Божией». Бесчисленными идолами своими Евреи сделали предписания Пятикнижия и Талмуда...
— Какою же представляется вам религия будущих арийцев?—спросил я.
— Она мне предоставляется очищенной верой древних Индусов. Как семя одряхлевшего дерева в точности повторяет развитие всего растения, так и свойственный расе инстинкт веры: он повторит собою философскую эволюцию Вед. Ваши учёные копаются теперь в громадных залежах санскритских рукописей, переводят и комментируют источники глубокой древности. Может быть, эти рукописи следует расчистить, как родники, загрязнённые и затоптанные скотом, ходящим на водопой,—и тогда брызнет из них первобытная кристальная струя. Но если бы и совсем оказались потерянными Веды и вся философия Индии, праматери цивилизаций,—я уверен, что арийцы вновь создали бы по существу ту же веру и ту же философию...
Безбрежный и бездонный, океан молчал. Молчало торжественно небо, от времени до времени роняя бриллиантовые слёзы. Мы смолкли и вздрогнули, когда пробило два часа ночи. Индус взял меня за руку и пожал крепко. «Да будет молитвой нашей,—сказал он тихо,—«Благословенно царство Отца»...